Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 12

играли дети и дрозд пел на ветке. И вдруг сквозь эту картину проступает дыхание небытия, внезапно за «грустной весной» – без паузы, без лета и осени – наступает зима, сыплется снег, и мы понимаем, что этот снег – смерть. Поражает необыкновенный эпитет: «пунктуальный». То есть обязательный, неизбежный, равнодушный к чужим эмоциям. Значит, по сути, безумный. Вспомним у Мандельштама: «Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам. Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела». То же жуткое ощущение выразил А. Тарковский в неожиданной концовке стихотворения «Первые свидания»:

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

А Роберт Грейвз (1895–19985) развил эпитет Дикинсон в целое стихотворение:

Очень аккуратно

Когда я прибыл к ней,

Трава лоснилась гладко,

Чуть веял ветерок,

И шутки были к месту,

Картинки на стене

Висели как по нитке,

Все было аккуратно.

Она как раз в гроссбухе

Вычеркивала цифры,

Заканчивая счет,

Кудряшки на висках

И лак на черных туфлях —

Все было аккуратно.

Стояла тишина,

Ни музыки, ни шума,

Струился мягкий свет

И тикали часы:

Все было аккуратно.

«В конце концов, логично», —

Я повторял себе, —

Настал и мой черед.

Все очень аккуратно».

Смерть, углубившись в счет,

Меня не замечала,

Ей важен был итог —

Чтоб было аккуратно.

«Неправда ли, – раздался

Невидимый вопрос, —

Все очень аккуратно?»

Застывший, я стоял,

Не в силах молвить слова,

Ни засмеяться вслух,

Ни засвистеть, ни тронуть

Ее за локоток,

Чтобы привлечь вниманье.

Все шло обычным ходом,

И я могу сказать:

Все было аккуратно.

Идея абсолютно та же; но там, где Грейвзу понадобилось 130 слов, «затворнице из Амхерста» хватило одного-единственного.

Как это перевести?

Выдвину рискованную гипотезу: самое близкое в Эмили Дикинсон, что есть в русской поэзии, – Мандельштам. Ощущение мира как мучительного единства противоречивых начал: «Сестры – тяжесть и нежность…» Неколебимое чувство поэтической правоты и кровного родства с Вечностью – и в то же время неловкость, неуклюжесть, неуверенность в себе (то, чем Мандельштам так щедро поделился с Парноком – героем своей повести «Египетская марка»).

Сходство стихов Мандельштама и Дикинсон еще и в том, что их одинаково трудно перевести.

В игольчатых чумных бокалах

Мы пьем наважденье причин,

Касаемся крючьями малых,

Как легкая смерть, величин.

Точность в переводе таких стихов вряд ли поможет: нужно, чтобы спонтанность совпала с неизбежностью, чтобы «бирюльки», в которые играет поэт, сцепились так же насмерть, как в оригинале.

Уж как этого достигнет переводчик – его дело. То ли получится склонить к любви и дружбе самые простые словарные эквиваленты, то ли понадобятся окольные пути и неочевидные замены. Все это похоже на алхимию: взвешивание, смешивание, нагревание, переливание из пробирки в пробирку. Главное – сохранить тайну стихотворения, чтобы она не выплеснулась по дороге и не выпала в осадок.

Но как перевести тайну? Это как царская загадка: «Принеси то, не знаю что». И ведь как не переведешь, все равно скажут: «Не то». И попробуй поспорь.

Вот почему искушение оставить все как есть в случае с Дикинсон особенно велико. Слов так мало, что каждое кажется единственным и незаменимым. Но нельзя уступать этому искушению. «Judge tenderly of me» – это не «суди меня нежней». Потому что английская строка звучит как неизбежность, а перевод – как неловкое допущение. Крупная ошибка – сказать себе: «Все ключевые слова вошли в перевод; правда, звучит немного шероховато, но так и надо – ведь стихам Дикинсон гладкость противопоказана». Это неправда. Дикинсон ритмически сложна, но не корява. Наоборот, абсолютно музыкальна и естественна в каждой фразе.

Аркадий Гаврилов писал: «Оригинал – негатив, который что-то обещает. Лишь после того, как я переведу стихотворение, то есть подействую на этот негатив проявителем – реактивом своего ума и души, – он превращается в позитив. И картина становится ясной мне самому». Так что переводчик трудится в первую очередь для себя. И лишь потом может поделиться с другими.

О собеседниках

Среди многих читателей бытует мнение, что поэт должен быть прежде всего оригинален, что влияния принижают его ранг и значение. Часто цитируют строки Бориса Слуцкого: «Солнечные батареи и большие поэты работают прямо от солнца. А маленькие поэты и все другие батареи нуждаются в подзарядке: подзарядке славой, подзарядке чужими стихами и так далее» (цитирую по памяти). Впрочем, было бы наивностью принимать эти слова чересчур буквально. «Прямо от солнца» можно получить разве что загар или солнечный удар, а настоящий поэт всегда зависит от своих предшественников; влияния не умаляют его и не усредняют. Наоборот, без влияний не может быть и оригинальности.

Случай Эмили Дикинсон служит хорошим примером. Всю жизнь она прожила вдали от литературных центров, без общения с собратьями-поэтами. Ее поэзия будто бы «самозародилась» в полном одиночестве и общении с природой. Но на самом деле это не так. У Эмили был свой круг сочувствующих друзей, которым она постоянно слала свои стихи (и получала отклик!), а главное – у нее были любимые книги. В письмах Дикинсон цитируются или упоминаются имена более ста писателей и поэтов. Некоторые были ей особенно дороги.

«Из поэтов, – пишет она Хиггинсону в одном из первых писем, – у меня есть Китс, а еще мистер и миссис Браунинг». О Китсе речь впереди, но и имена супругов Браунинг здесь не случайны. Если подумать, можно догадаться, что́ Эмили взяла у каждого из них. Из «Португальских сонетов» Элизабет Баррет Браунинг, посвященных мужу, – тон ее обращения к возлюбленному, исполненный бесконечной благодарности; Роберт Браунинг действительно спас Элизабет от смерти, увез с собой в Италию и подарил пятнадцать счастливых творческих лет. Мне кажется, именно «Португальские сонеты» послужили камертоном любовной лирики Эмили Дикинсон: с той же благодарностью она пишет о своей первой любви Джоне Ньюмене, который когда-то пробудил и окрылил ее поэтический дар:

Тот День, когда Ты похвалил меня,

Сказав – ты сильная