История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 8

над половой активностью. На границе биологии и экономики возникает анализ форм полового поведения, их определяющих факторов и последствий. Устраиваются систематические кампании, нацеленные на то, чтобы с помощью мер, уже не сводящихся к традиционным моральным или религиозным увещеваниям и фискальному воздействию, сделать половое поведение пар согласованной экономической и политической практикой. Здесь найдут некоторые из своих опорных точек расизмы XIX и XX века. Государство должно знать, что происходит в половой жизни граждан и как они ее используют, но использование своей половой жизни должен иметь возможность контролировать и каждый гражданин. В отношениях между государством и индивидом пол становится ставкой, общественной ставкой, вокруг которой формируется целая сеть вкладывающихся в нее дискурсов, знаний, анализов и предписаний.

Это касается и половой активности детей. Часто говорят, что классическая эпоха покрыла ее завесой тайны, из-под которой она не выходила до «Трех очерков» или целительных страхов маленького Ганса[25]. Да, былая «свобода» разговоров между детьми и взрослыми или учениками и учителями, возможно, исчезла. Ни один педагог XVII века уже не стал бы, подобно Эразму в его «Диалогах», открыто советовать своему подопечному, как выбрать хорошую проститутку. И взрывы смеха, сопровождавшие издавна и, судя по всему, в любых классах общества признаки раннего полового развития детей, постепенно стихли. Но это не было простое решение молчать. Скорее, это был новый режим дискурсов. О детской сексуальности не стали говорить меньше – наоборот. О ней стали говорить по-другому: другие люди, с других точек зрения, с другими целями. Само молчание, сам отказ говорить о чем-то или запрет это называть, сама речевая сдержанность, требуемая в определенных кругах, суть не столько абсолютный предел дискурса, не столько его отгораживание строгой границей от какой-то «другой стороны», сколько элементы, действующие рядом с открыто обсуждаемыми вещами, вместе с ними и в связи с ними в рамках общих стратегий. Дело не сводится к проведению бинарного раздела между тем, о чем говорят, и тем, о чем не говорят; нужно попробовать установить различные способы не говорить о чем-то, выяснить, как люди делятся на тех, кто может об этом говорить, и тех, кто об этом говорить не может, какого рода дискурс допустим для первых и какого рода сдержанность требуется от вторых. Нет одного молчания – молчаний много, и они входят как составная часть в стратегии, поддерживающие и пронизывающие дискурсы.

Возьмем французские средние школы XVIII века. При общем обзоре может показаться, что в них практически не говорили о половых вопросах. Но достаточно бросить взгляд на их архитектурную планировку, на их дисциплинарные уставы, на всю их внутреннюю организацию, как станет ясно: во всём этом учтен вопрос пола. Его вполне сознательно учитывали строители школ. Его постоянно учитывали их руководители. Всему начальствующему составу полагалось хранить неусыпную бдительность, которой содействовали различные приспособления, меры предосторожности, предусмотренные обязанности и взыскания. Пространство классов, форма парт, планировка дворов для прогулок, устройство спален (с перегородками или без, с занавесками или без), регламентация отхода ко сну и сна, а также надзор за ее соблюдением – всё это, в максимально подробных пояснениях, соотносилось с сексуальностью детей[26]. Внутренний дискурс учреждения, как мы могли бы его назвать, – дискурс, который оно адресовало самому себе, и дискурс, который циркулировал среди тех, кто обеспечивал его работу, – был во многом завязан на признании того, что эта сексуальность, ранняя, активная, постоянная, существует. Мало того, половая активность школьников – более характерным образом, чем подростков в целом, – стала в XVIII веке общественной проблемой. Медики обращались к директорам школ и к учителям, а также давали рекомендации семьям; педагоги писали проекты и представляли их на одобрение властей; учителя работали с учащимися: проводили беседы, составляли дидактические сборники с моральными и медицинскими примерами. Вокруг фигуры школьника и его сексуальности множилась литература: советы, мнения, наблюдения, медицинские рекомендации, клинические случаи, проекты преобразований в школах, их идеальные планы. Особый размах этот перевод подростковой сексуальности в дискурс приобрел в трудах Базедова[27] и в его «филантропическом» движении. Зальцман даже основал экспериментальную школу[28], где контроль над сексуальностью и половое воспитание были продуманы настолько тщательно, что полностью исключали случаи всеобщего греха юности. Причем все эти меры относились к ребенку не просто как к немому и бессознательному объекту забот, согласованных между собой взрослыми: ему самому в рамках своеобразной дискурсивной ортопедии предписывался разумный, ограниченный, канонический и правдивый дискурс о поле. Хорошей иллюстрацией может здесь послужить большое празднество, устроенное в «Филантропинуме»[29] в мае 1776 года. Это была торжественная помолвка подростковой сексуальности с разумным дискурсом в смешанной форме экзамена, литературного конкурса, вручения наград и заседания призывной комиссии. Чтобы продемонстрировать достоинства полового воспитания, которое давалось в этой школе учащимся, Базедов созвал весь цвет Германии (в числе немногих, кто отклонил приглашение, был Гёте). Перед собравшейся публикой Вольке, один из профессоров, задавал мальчикам вопросы о тайнах пола, о зачатии и рождении, предлагая им прокомментировать гравюры с изображениями беременной женщины, супружеской пары, детской кроватки. Учащиеся отвечали умно, без стыда и смущения; их речь практически не прерывалась ехидными смешками; посмеивался лишь кое-кто из взрослой публики, которая показала себя более инфантильной, чем сами дети, так что Вольке приходилось призывать ее к порядку. В конце слушатели приветствовали толстощеких мальчуганов, облекших крепкие познания в словесно-сексуальные гирлянды, рукоплесканиями[30].

Неверно было бы говорить, что педагогическая система подчинила половую активность детей и подростков сплошному режиму молчания. Наоборот, она с XVIII века множила формы дискурса о половой активности, устанавливала для нее различные точки прививки, очерчивала связанные с нею темы и определяла тех, кто вправе о них говорить. Разговор о детской сексуальности, побуждение говорить о ней воспитателей, медиков, администраторов, родителей, рассказ им о ней, побуждение говорить о ней самих детей, вовлечение их в сеть дискурсов, которые то обращаются к ним, то исходят от них самих, то внушают им канонические познания, то формируют с опорой на них знание, от них ускользающее, – всё это позволяет связать между собой интенсификацию властей и умножение дискурсов. Детская и подростковая сексуальность становится с XVIII века важной ставкой, вокруг которой складываются бесчисленные институциональные диспозитивы и дискурсивные стратегии. Вполне возможно, у взрослых и у самих детей отняли какой-то способ говорить о поле, заклеймив его как слишком прямой, грубый и резкий. Но это было лишь оборотной стороной, а может быть, и условием работы других дискурсов, множественных и пересекающихся друг с другом, образующих сложную иерархию и туго сочлененных друг с другом вокруг пучка отношений власти.

Можно было бы указать целый ряд других очагов, возникших в