Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах - Евгений Викторович Барабанов Страница 75

Только верностью тому же контексту можно объяснить, например, повторенную спустя столетие маниакальность бердяевских обвинений Л. Толстого в подготовке большевистской революции: «Толстой <…> морально подрывал возможность для русского народа жить исторической жизнью, исполнять свою историческую судьбу и историческую миссию. Он морально уготовлял историческое самоубийство русского народа. Он подрезывал крылья русскому народу, как народу историческому. Мировая война проиграна Россией потому, что в ней возобладала толстовская моральная оценка войны. <…> Он один из виновников разрушения русского государства. <…>.Толстой оказался источником всей <?!> философии русской революции. <…> Толстой является одним из виновников разгрома русской культуры. Он нравственно подрывал возможность культурного творчества, отравлял истоки творчества. Он отравил русского человека моральной рефлексией, которая сделала его бессильным и неспособным к историческому и культурному действию. <…> Это Толстой сделал нравственно невозможным существование Великой России…»4

Приговор В. В. Розанова еще решительнее: он обвиняет всю русскую литературу в том, что она погубила Россию: «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих «разложителей» России ни одного нет нелитературного происхождения. Трудно представить себе… И однако – так…»5 Здесь нас не должно удивлять, что Розанов обличает литературу средствами самой же литературы. У философа-журналиста речь идет о другой литературе – литературе «настоящей», «подлинной», всецело обновленной радикальным переосмыслением своих заданий, а потому способной воскресить и вернуть обществу жизнь, национальное самосознание, государственность, наконец саму Россию, умерщвленные прежним русским писательством.

II

Отсюда становится понятным: вера Белинского в то, что философ говорит силлогизмами, поэт – образами и картинами, а говорят они будто бы одно и то же 6, – вовсе не обязательно принимать за плод наивности и легкомыслия.

С поразительным единодушием русская философия, вторя Белинскому, не только не противопоставляет художественный текст философскому, но, напротив, рассматривает его в качестве органической части философии. «То, что для философа идея, для художника – образ, – писал Семен Лурье, друг и единомышленник Шестова. – Тот, кто ищет русской философии, найдет ее не в творческом напряжении дискурсивного мышления великих философов, которых у нас не было, а в несравненном по глубине и силе творческом напряжении великих писателей-художников. В форму художественных произведений русская философия воплотила энтузиазм, и муки создания, и отчаяния провалов. «Систематическая философия» осталась искусственною прививкою на почве русской культуры, и жизнь ее оттого оказалась столь хрупкою и ненадежною»7.

Тезис С. Лурье – своего рода общее место в русской философской традиции. В развернутом виде тот же способ самоописаний можно найти в более раннем тексте А. С. Глинки (Волжского): «Русская художественная литература – вот истинная русская философия, самобытная, блестящая философия в красках слова, сияющая радугой мыслей, облеченная в плоть и кровь живых образов художественного творчества»8. Глинка не ограничился именами Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Салтыкова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского, Успенского, Короленко, Чехова; к «истинной русской философии» он отнес также журналистику: «Значительные философские дарования ушли в публицистику, которая в силу исторических особенностей русской жизни заняла у нас совершенно своеобразное положение. В публицистике нашей сложным клубком сплелись интересы и вопросы художественные, философские, научные, моральные, религиозные. Эта недифференцированность русской мысли и слитность духовных интересов русских людей в общей причудливой спайке публицистики сильно способствовали тому, что значительные русские философские силы растворились и, в глазах академической истории философии, затерялись в пестрой паутине текущей общественности, в сутолоке журналистики»9.

Той же точки зрения придерживался С. Л. Франк: «В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не в систематичных научных работах, а в литературной форме. Мы видим здесь художественную литературу, пронизанную глубоким философским восприятием жизни: кроме всем известных имен Достоевского и Толстого, я напомню о Пушкине, Лермонтове, Тютчеве, Гоголе. Собственной формой русского философского творчества выступает свободно написанная статья, которая крайне редко посвящена определенной философской теме и обыкновенно пишется «по поводу», связанному с какой-либо новой проблемой исторической, политической и литературной жизни, и в то же время затрагивает глубокие и важные мировоззренческие вопросы. Типичная для русского философствования литературная форма обусловлена не только внешними историческими обстоятельствами и традициями. <…> Свободная и вненаучная форма философского творчества, господствующая до сих пор, связана в известной степени с его сущностью…»10.

Этот же взгляд энергично отстаивал А. Ф. Лосев: «Русская философия неразрывно связана с действительной жизнью, а потому она часто является в виде публицистики, которая берет начало в общем духе времени, со всеми его положительными и отрицательными сторонами, со всеми его радостями и страданиями, со всем его порядком и хаосом. Поэтому среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий. В связи с этой «живостью» русской философской мысли находится тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаичных сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубежденный и сведущий судья назовет эти решения не просто «литературными» или «художественными», но философскими и гениальными»11.

С той же позицией мы сталкиваемся в историях русской философии, написанных русскими мыслителями; где в одном ряду с философами стоят писатели и поэты: Гоголь, Достоевский, Толстой, Андрей Белый, Вяч. Иванов, Н. Минский, Д. Мережковский, Л. Кобылинский (Эллис)12.

Расходясь в деталях, русские философы единодушны в главном: отечественная литература принимается ими за философию в самом прямом, буквальном смысле: «В прозаических сочинениях… разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской <…> форме»13. Что это за проблемы – мы уже знаем от Глинки (Волжского): «Русская художественная литература всегда была сильна мыслью о вечном, непреходящем; почти всегда в глубине ее шла неустанная работа над самыми важными, неумирающими и значительными проблемами человеческого духа; с проклятыми вопросами она почти никогда не расставалась»14.

Легко усомниться: ничего специфически философского в подобных проблемах нет. «Проклятыми вопросами» и «мыслью о вечном» отмечены не только публицистика, беллетристика и лирика; ими живут древние мифы, легенды, народные песни, былины, сказки. Неужели они тоже – философия?

Да, отвечает русская философская традиция. Поскольку литература –