Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов Страница 61

сосуществования «обычая» и «закона» в праве: они начинают противопоставляться друг другу. Обычай теперь сводят к «древним обыкновениям», нормам, которым уже не повинуются[623], а закон превозносят как кодифицированное гражданское и политическое правило. То, что кодифицированными оказываются лишь предписания исламской религии[624], рождает требование зафиксировать и «гражданское» право (существующее в ранге «обычаев»), при этом ограничив влияние и статус «конфессионального». С этой точки зрения происходит оправдание вмешательства российских властей в местную судебную систему, а в целях «наведения порядка» в обществе, в котором ханы и султаны «никакого правосудия в подчиненном им законе не сохранили»[625], создается, например, Пограничный суд в Оренбурге для разбора уголовных дел казахов Младшего жуза (1786)[626].

Одновременно, в конце XVIII – начале XIX вв., возникает идея составления сборников казахского обычного права. Так, в середине 1780-х гг. глава Уфимского и Симбирского наместничества О.А. Игельстром предложил Совету при Екатерине II включить в «Свод законов по делам уголовным и гражданским» материалы по казахскому обычному праву. Однако специальная комиссия для реализации этого замысла создана не была[627]. С 1804 по 1853 гг. было подготовлено несколько правовых записей и сборников (о некоторых из них будет рассказано в этой статье). Особенно активно действовали в 1840-е гг. чиновники ОПК, командированные на территорию Зауральской орды. Однако результаты этой работы не получили развития в виде кодифицированных текстов, которые могли бы использоваться российской администрацией в правовом регулировании. Несмотря на определенные указания к отбору материала, составители сборников не отразили какого-то общего взгляда на содержание казахского обычного права. Деятельность составителей только осложнялась тем обстоятельством, что в результате развития правовой мысли в России в первой половине XIX в. в местном праве окраин империи начали различать локальное (племенное) обычное право и юридические предписания распространенной там религии[628] – в случае Казахской степи, соответственно, адата и шариата. Имея самые поверхностные представления о мусульманском праве, чиновники часто путали адат и шариат, объявляя последний, как правило, «внешним фактором» в духе расхожего мнения о поверхностной исламизации казахов. В результате такого подхода составленный сборник мог быть проигнорирован не только судебной практикой казахов, но и российской администрацией[629].

Вычленение разных источников казахского обычного права само по себе являлось шагом вперед с точки зрения развития юридической мысли, однако следовавшие из него практические выводы (противопоставление адата шариату, а тем более маргинализация шариата) представляли собой двойное заблуждение. Во-первых, интерес российских властей к казахскому обычному праву совпал с периодом так называемого «исламского возрождения» в Казахской степи, изменившего степень влияния ислама и его роль среди казахов[630]. Во-вторых, необходимо подчеркнуть условность границ между адатом и шариатом для целого ряда казахских социальных групп. Значительная часть местной элиты прошла учебный курс в мадрасах Центральной Азии и пограничных регионах Российской империи, казахские судьи (бии) могли выполнять обязанности мулл и кади (мусульманский судья)[631]. Поэтому аналитическое разграничение между адатом и шариатом на практике не всегда носило последовательный характер. Одна часть казахской элиты, как, например, сторонники казахского султана Арынгазы (1783–1833), использовала шариат, чтобы доказать Оренбургской администрации свою верность «закону» и устранить неугодного хана Ширгазы (годы правления, 1812–1824), при котором происходит барымта (каз. барацта – угон скота в качестве компенсации за причиненный урон) и другие беспорядки[632]. Другая часть местной знати оставалась в узких рамках исламского дискурса[633]. Так, в ответ на реформу 1868 г., которая привела к изъятию казахов из ведомства ОМДС, группа аксакалов Уральской области в 1888 г. требовала назначить нового муфтия. Аргументы, представленные почтенными казахами, выражали не столько борьбу социальных интересов на месте, сколько стремление к поддержанию своей исламской идентичности через привычные повседневные практики и отношения и, прежде всего, беспокойство по поводу участившихся нарушений шариата, что угрожало моральным разложением общества, а также стремление следовать традиции – опираться на решения мусульманских духовных лидеров[634].

Чиновники, представлявшие различные имперские ведомства, также имели свое видение соотношения адата и шариата, и часто эти соображения были обусловлены карьерными расчетами и межличностными отношениями. Ситуация еще больше осложнилась, когда к середине XIX в. сформировалось новое понимание специфики обычного права, повлекшее за собой повышенное внимание к локальным особенностям и отказ от обширных сборников. Одновременно среди европейских востоковедов распространяется представление и о более узкой, чем считалось прежде, сфере применимости в повседневной жизни норм шариата (как «закона законников» – “jurists’ law” – по определению Йозефа Шахта)[635]. Если учесть эти особенности, не вызывает удивления отсутствие какой-либо единообразной стратегии империи по отношению к адату и шариату в первой половине XIX в. [636]

В целом в имперском дискурсе XVIII – первой половины XIX в. шариату в Казахской степи отводилась маргинальная роль. Отношение к нему не было враждебным, проявляясь скорее в ориенталистских сюжетах этнографического описания[637]. Как правило, шариат в таких текстах объявлялся внешним фактором, вносящим в жизнь казахов черты несвойственной им жестокости[638]. Влияние исламского права признавалось временным явлением, получившим распространение благодаря усилиям мусульманских религиозных кругов, воздействие которых легко может быть устранено в ходе новых реформ правительства. Народный же обычай (включая право) с точки зрения представлений об обществе эпохи романтизма bog-принимался как средоточие извечного и уникального национального духа, правильное выражение которого гарантирует устойчивость и благотворность новых государственных институтов.

Таковы были общие воззрения представителей Российской империи на способы интеграции казахских юридических норм в общеимперское правовое пространство и на специфику местного степного права, состоявшего из адата и шариата, когда в начале 1820-х гг. было принято решение о кодификации адата. Как уже говорилось, попытки письменной фиксации норм «Жеті Жарғы» (свода законов, принятого казахами в годы правления Тауке-хана, 1680–1715) предпринимались и ранее. Но лишь «Устав об управлении инородцев» 1822 г., разработанный Г.С. Батеньковым под руководством сибирского губернатора М.М. Сперанского[639], предписывал российским служащим

«…от почетнейших людей собрать полные подробные о сих законах сведения, рассмотреть оные по губерниям в особых временных комитетах смягчить все дикое и жестокое, отменить и несообразное с другими установками, и, расположив в надлежащем порядке, предоставить местному главному управлению на утверждение».

Как видим, с самого начала ставилась задача избирательной фиксации обычного права, его редактирования в соответствии с общими принципами гуманизма и с прагматической целью приспособления к стандартам формирующегося в этот же период общеимперского законодательства. Опубликованную версию адата предполагалось сделать доступной как для образованных казахов, так и для российской администрации. Чиновники должны были использовать подготовленные сборники для разбора исковых дел, особенно в спорных случаях, тем самым повышая доверие населения Казахской степи к российским присутственным местам.

Эта программа мягкой трансформации казахского