Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов Страница 53

к высочайшему двору своих депутатов «с благодарностию от лица всех их за излиянныя на них высочайшия милости и за учреждение расправ»[533]. Интересные подробности этого происшествия содержатся также в записке, поданной полковником Д.А. Гранкиным несколькими месяцами ранее. Последний сообщает, что депутаты от казахов были званы в Петербург еще в прошлом 1787 г., однако тогда «по несогласию прибыть намерения не имели», а нынче согласились только потому, что получили через муллу от местных властей денежное поощрение в размере 300 рублей серебром. Кроме того, из записки Гранкина узнаем, что мулла, который читал послание депутатов к высочайшему двору перед народом, совершил подмену, то есть прочитан публично был один документ, а приложение печатей султанами сделано к другому. При этом в послании, зачитанном народу, содержалась воля «ея величества есть быть ханом Каипу, а Айчуваку – начальником над Семиродским родом», а сделана эта подмена была, по утверждению доносившего о ней муллы Сеит-бека Мухаметева, единственно «чтобы согласились султаны Акаиб и Айчувак детей своих депутатами послать»[534]. Сам Игельстром, правда, утверждал, что никаких денег на подкуп депутатов не давал и мулл на подмен посланий не подговаривал[535]. Очевидно, мы имеем дело с непониманием казахами единства целей и задач центральной и местной власти в России и надеждой до последнего на милость ее императорского величества в противовес не устраивавшим их действиям местной власти в лице Игельстрома. Именно он в 1786–1787 гг. провел в Младшей казахской орде крайне непопулярные среди казахской знати и народа реформы, которые предусматривали, в том числе, ликвидацию в орде ханской власти[536].

Помимо посольств и официальных дипломатических документов империя в отношении казахов использовала и традиционную в политике на Востоке практику аманатства. Аманат-ство (удержание своеобразных почетных заложников) наряду с подписанием договора, присягой на верность («шерти») и обязательством платить ясак входило в практики взаимодействия Российского государства с народами Поволжья и Сибири начиная еще с XV в. Как показывает Майкл Ходарковский, договоры, заключаемые русской властью с туземной знатью этих регионов, никогда не воспринимались Москвой (и тем более – имперским Петербургом) как взаимные обязательства, но лишь как «клятва верности нехристианских народов московскому сюзерену». Эти договоры, как и присяга на верность, изначально были нацелены на то, чтобы трансформировать статус ранее независимых народов и стать началом их политической интеграции в состав Российского государства[537]. Аманаты, как и ясак, становились при этом способом более осязаемой демонстрации подчиненного положения новых подданных[538]. Традиция взятия аманатов была заимствована русскими из тюркско-ордынской практики, которая, в свою очередь, восходила к мусульманской традиции отношений с кочевниками. Арабские халифы содержали в качестве заложников представителей знатных кочевых родов, которые проживали определенное время при дворе, после чего заменялись своими родственниками[539]. Известно, что в XVI в. аманатов давали России ногайцы. Они выбирались по жребию и уговорам родственников и по приезде в Россию поселялись на Закладном дворе, чаще всего сроком на год, пока их не сменяли другие.

В отношении казахов практика взятия аманатов сохранялась вплоть до 1780-х гг. В грамоте, выданной Абулхаиру по случаю его принятия в российское подданство, ничего не говорилось об обязательстве давать России аманатов. Тем не менее отправленный в 1731 г. к хану переводчик Махмет Тевкелев (известный также под православным именем Алексей Иванович) получил от Коллегии иностранных дел инструкцию, которая предписывала ему, в частности, «прощупать» казахского хана на предмет его готовности к выполнению данного требования. И если хан к «даче на Уфу аманатов будет весьма не склонен», рекомендовалось на него не давить и «только стараться, чтоб он, Абулхаир-хан, с протчими начальными пункты подписали и жили в верности»[540]. Абулхаир, видимо, оказался «весьма не склонен к даче аманатов», однако отправил в Санкт-Петербург новое посольство от своего имени, которое возглавили его 50-летний старший брат и 11-летний сын Абулхаира Брали[541] (Брали был вторым по старшинству сыном Абулхаира после Нурали). Можно утверждать, что хан Младшей казахской орды отправлял своих родственников исключительно в роли «посланцев», которые должны были выразить российской императрице благодарность от имени Абулхаира за то, что тот удостоился высочайшей ее императорского величества «протекции и принятия в вечное подданство».[542] Тем не менее российская сторона восприняла ситуацию по-своему, и Брали был удержан в качестве заложника верности своего отца, то есть фактически стал первым казахским аманатом в России. В аманатах поочередно побывали сыновья хана Абулхаира султаны Ерали, Ходжаахмет, Айчувак и Адиль, а также некоторые из сыновей хана Нурали (старшего сына Абулхаира, ставшего ханом Младшей казахской орды после смерти отца в 1748 г.), включая султана Пирали. К сожалению, нам практически ничего не известно об условиях проживания казахских аманатов в России. Видимо, обычной практикой была поездка аманатов в Санкт-Петербург, где их ожидали обязательные (одна – по приезде и одна – перед отъездом) аудиенции у ее (его) императорского величества с вручением подарков, а также осмотр столичных достопримечательностей. После чего аманатов препровождали обратно в провинцию, сначала – в Уфу, позже – в Оренбург, где в их распоряжение предоставлялась квартира. Всем необходимым они обеспечивались за счет казны и имели доступ в местное благородное общество[543]. Итак, казахские аманаты могли быть вынужденными гостями российской столицы, являясь в глазах русской власти живым залогом верности своих отцов российскому престолу. Вероятно, их, как и всяких чужеземных гостей, знакомили с достопримечательностями Петербурга, однако в случае казахских аманатов власть вряд ли стремилась показать им «империю» [544].

Таким образом, при явном неравенстве отношений российских властей и казанских ханов и нарастающем к XVIII в. колониальном аспекте этих отношений они оставались «взаимовыгодными» и имели свою логику для каждой стороны. В условиях ограниченных военных и экономических ресурсов империи важной составляющей ее политики становилось символическое подчинение местной элиты. Вместе с тем внутренняя нестабильность кочевого социума и сохранявшаяся система престолонаследия заставляли казахских ханов и султанов искать дополнительную легитимацию своей власти не только в факте принадлежности к сословию чингизидов, в богатстве и военном могуществе, но и во внешнем признании их прав на высокий статус. Именно этим объясняется их желание получить подтверждение претензий на ханский престол со стороны правителей Китая, Хивы и России. Поездки в Хиву, Пекин или Петербург, высочайшие грамоты и конфирмации, награды, богатые и демонстративные дары (шубы, халаты, сабли, украшения, а то и просто деньги) становились средством политического воздействия на соплеменников и соперников. В этом символическом противостоянии столиц к концу XVIII в. Петербург явно лидировал. Не случайно казахские ханы так дорожили знаками внимания со стороны России и были требовательны