Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей Страница 49

В Китае почти каждый (90%) называет себя ханьцем. Девятьсот миллионов человек — единый народ, как утверждает официальная история. Но стоит заглянуть в геном, и эта уверенность начинает рушиться. Оказывается, «хань» — это не биология, а история. Не генетическая сущность, а культурная оболочка, натянутая поверх множества древних и разноязыких тел. Генетики обнаружили, что северные ханьцы ближе к монголам и тунгусам, чем к жителям юга Китая. Южные ханьцы, в свою очередь, несут в себе следы южноазиатских и австронезийских популяций — тех, кто тысячелетиями возделывал рис у тропических рек и не знал ни Великой стены, ни Конфуция. Между этими полюсами — десятки переходных групп, отражающих не единство, а сложный исторический процесс ассимиляции, торговли, войн, миграций и имперских программ. Получается, что хань — это не наследие, а договор. Не кровь, а выученное имя. Ханьский миф удобен: он создает ощущение целостности в огромной, хрупкой стране. Но генетика напоминает: за этим фасадом скрывается живое, пестрое, хаотичное множество.

Два режима памяти

Генетика, таким образом, разоружает мифы. Но не всегда их отменяет. Ведь миф — это не ложь, а форма ориентации в мире. Он не обязан быть биологически точным. И здесь возникает парадокс: генетическая точность может быть разрушительной, если ее применять без культурного фильтра. Она может уничтожить чувства принадлежности, рассечь сообщество на «более» и «менее» «истинных» представителей, превратить геном в паспорт, а мутацию — в стигму.

И тем не менее есть и другая сторона этой медали. Геном может укреплять историческое самосознание, особенно там, где оно было затерто. Для афроамериканцев, например, генетика — это способ восстановить связь с предками, утраченную из-за рабства. Память тела может стать инструментом восстановления, а не только развенчания.

Но, если смотреть с более острого ракурса, в биоинформационной цивилизации история действительно теряет часть своей монополии. Если раньше только культура могла объяснить, почему ты такой, какой ты есть, то теперь на это претендует и генетика.

Она объясняет не только предрасположенность к заболеваниям, но и, скажем, уровень дофаминовых рецепторов, нейропластичность, склонность к тревожности, скорость обработки информации. И тогда вопрос уже не в том, чей ты потомок, а в том, какие алгоритмы в тебе работают.

Так возникает новый тип конфликта: между полигенными фактами и историческим самоощущением.

Например, если подросток знает, что у него высокий риск депрессии, но его культура говорит: «мужчина не плачет» — что из этого он выберет?

Или если он узнает, что у него повышенная экспрессия MAOA («ген воина», связанный с агрессивным поведением), а его страна настаивает, что все равны перед законом, — как жить с этим разрывом?

История по-прежнему коллективный акт. А геном — радикально индивидуален.

В этом и сила, и опасность нового мира. Нам придется учиться жить в двух режимах памяти: культурной и генетической. Как в музыке есть два основных ключа — скрипичный и басовый, — так и в самоидентичности: одна линия идет через дедов и битвы, другая — через последовательности ACTG и эпигенетику.

Вряд ли победит один из подходов, но произойдет пересборка. История начнет учитывать генетические основания — так же, как экология стала учитывать климатические. Возможно, появятся новые формы нарратива: «биоэпопея рода», основанная на секвенировании нескольких поколений; «историческая драматургия тела», где ключевые мутации станут частью биографии; музей предков, в котором экспонатами станут не фото и медали, а 3D-реплика митохондриальной цепи прабабушки. Звучит странно, но это уже начинается.

История и геном — это не враги. Это разные способы помнить. Один — через слово. Другой — через клетку. Один — через воображение, другой — через расчет. Но если история делает нас людьми, то геном делает нас биологическими индивидами, способными быть честными перед самими собой — и перед временем.

И, быть может, самое зрелое общество — то, где человек умеет держать обе эти памяти одновременно. Не обожествляя ДНК. Не высмеивая миф.

Право на неведение

В XX веке память была делом культуры. Люди писали мемуары, страны возводили памятники, народы хранили травмы — как частицы своего коллективного «я». Память была выбором: что помнить, как помнить, через какие нарративы. Забвение тоже было возможностью. Можно было стереть имя, не пересказывать события, затереть фотографии. Память была хрупкой, иногда преднамеренно искаженной — но человеческой.

А теперь в игру вступила генетика. Геном — это не рассказ, а архив. Он не забывает. Он хранит не имена и даты, а мутации, следы миграций, инверсии, вставки, поломки, слияния. Он не знает ничего о Сталине, но расскажет, как и когда твои предки пересекли Кавказ или Сахару. Он не скажет, кем ты себя считаешь, но покажет, откуда ты. Не «откуда ты родом», а откуда ты как биологическая линия. Геном — это память без воли, без интерпретации. Но это тоже память. И она начинает конкурировать с культурной.

В одном случае — культурное самосознание, в другом — генетическая «объективность». Но если геном становится общедоступным, массовым и дешевым (а он становится), то культурные идентичности оказываются под давлением биоинформации.

Что отсюда следует? Самое главное — вопрос о праве на забвение. И вот он впервые становится остро биополитическим.

Имеет ли человек право не знать, кто он по геному? Может ли он отказаться от теста?

Может ли он сказать: «Да, у меня есть предки из этого региона, но я не хочу себя с ними соотносить. Я не их потомок — я сын своего времени и своей культуры»?

С технической точки зрения, да — пока. Но вот школы, корпорации, государства уже начинают интересоваться геномом: для персонализированной медицины, для миграционного анализа, для страховок. В будущем, возможно, и для образования, и для получения гражданства. Не окажется ли так, что право «не знать» — исчезнет?

Сейчас в Европе идет обсуждение законодательного закрепления права на генетическое неведение. Это попытка не допустить ситуацию, когда человека заставляют пройти тест, интерпретировать его, передавать данные. Как право не сдавать отпечатки пальцев — только глубже. В некоторых странах работодателям уже запрещено спрашивать генетическую информацию — но пока только на уровне базовых тестов. Завтра под это могут подпасть и полигенные профили тревожности, зависимости, успеваемости, управляемости. Защита прав? Верно. Но не в этом ли причина того, что Европа всё более заметно отстает в геномной гонке от Китая и США?

Имеет ли право общество на использование информации о геноме человека во имя безопасности?

Гены вроде MAOA, вариации DRD4, SLC6A4 или COMT коррелируют с чертами поведения, которые в определенном контексте могут оказаться асоциальными или даже криминальными. Но если это так, то возникает вопрос, от которого мороз по коже: а может ли человек быть частично «виноват» до того, как совершил поступок? И если да, несет ли он часть ответственности за то, что в нем заложено?

В 2002 году в США адвокаты впервые использовали данные о генетической мутации в MAOA в деле об убийстве, утверждая, что подсудимый имел «врожденную склонность к агрессии». Аргумент был прост: он не полностью виноват — его таким сделали. Суд не принял этот довод как смягчающий фактор, но прецедент был создан. Позже в Италии обвиняемому сократили срок именно на основании такого генетического анализа.

К проблеме биоидентичности

Религиозное и культурное мышление всегда было готово к идее вины по наследству. Вина рода, вина крови, родовое проклятие — всё это формы социальной памяти о «вложенной» ответственности. Но на уровне права и этики модерна действует обратная идея: никто не отвечает за поступки другого и уж тем более за то, что он унаследовал. Человек — свободен. Но генетика, с ее алгоритмами и корреляциями, эту свободу начинает осаждать.