Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль Страница 42

классифицировать поведение как моральное или аморальное, человек должен иметь реальный выбор. Если кто-то более сильный вынуждает вас взять в руки пистолет и заставляет нажать на курок, никто не будет винить вас. И можно обоснованно утверждать, что близнецы также не имели реального выбора в данном вопросе, и что осуждать одного из них, превознося другого, является столь же морально недальновидным, сколь и эмоционально удовлетворительным. Ни один из братьев не заслуживает похвалы или порицания.

Многие возразят, что немецкий близнец должен был сопротивляться. Он должен был видеть зло нацистского режима. Но как он мог? Он жил в фашистской версии «Шоу Трумана», и он отовсюду получал одну и ту же информацию. Многие из нас хотели бы представить себе, что, оказавшись на месте немецкого брата, мы бы осознали зло идеологии, прозрели бы сквозь пропаганду и воспротивились бы нарастающей волне милитаризма и ненависти. Если нам хватит совести, мы можем даже помечтать о том, что, как герои, мы бы поднялись на борьбу, прежде чем пасть смертью мучеников.

Но это лишь печальное тщеславие. Поразительно мало немцев смогли сопротивляться, а тем более восстать против энтузиазма нацистской эпохи[218]. Они были увлечены эпической историей о героизме и злодействе, которая лишила их способности сомневаться. А те, чье недоверие не удалось подавить, в основном были запуганы до состояния покорности – в конце концов, они противостояли нацистам.

Самое поразительное в преступлениях нацистов, как и в любом другом случае массового зла, которое только можно представить, – это то, что в большинстве своем они совершались не злобными плоскими существами, образы которых нам навязывают многие рассказчики. Их совершили такие же обычные объемные люди, как мы.

Поэтому, когда речь заходит о рабстве, в каком смысле мы можем утверждать свое моральное превосходство над нашими европейскими предками, которые купили и использовали 12,5 миллионов африканских рабов? В каком отношении мы лучше наших африканских предков, которые сами использовали и эксплуатировали миллионы рабов на протяжении как минимум тысячелетия, а также экспортировали миллионы других не только на Запад, но и во все точки света?[219] Мы можем претендовать на моральное превосходство только в этом ограниченном смысле. Сегодня мы знаем то, чего не знали наши предки: рабство категорически недопустимо. Но это моральное превосходство очень тонкое и полностью зависит от удачи. Если бы вам не повезло с моралью, и вы родились бы немцем в начале ХХ века, вы, вероятно, встали бы на сторону нацистов. Если бы вам не посчастливилось родиться белым человеком на Юге в середине XIX века, вы, скорее всего, встали бы на сторону Конфедерации. Будь вы сильным мужчиной, рожденным в западноафриканском королевстве Дагомея в XVIII или XIX веке, вы, скорее всего, были бы грозным и безжалостным работорговцем и каждый год прославляли бы своего короля, ритуально убивая сотни или даже тысячи пленников[220]. Очевидно, что эти примеры можно было бы приводить до бесконечности, выбирая их практически из любой культуры на протяжении всей кровавой истории человечества.

Поведение нацистов, белых расистов из рядов Конфедерации и воинов Дагомеи кажется нам злодейским, но для них оно было нормальным и даже добродетельным. Они ничем не хуже нас. Просто им не повезло родиться в культурах, которые, как мы теперь понимаем, ошибочно считали плохое хорошим. И если бы мы родились в таких условиях, то, скорее всего, вели бы себя точно так же.

Когда-нибудь наши потомки оглянутся назад и осудят даже самых просвещенных из нас не только за грехи, о которых нам известно, – например, за промышленное животноводство или неконтролируемую углеродную экономику, – но и за грехи, о которых, по их мнению, мы должны были знать. Я полагаю, что они будут потрясены тем, как мы делали друг из друга злодеев, и впечатляющим лицемерием наших моральных суждений. Тем, как белые и черные, синие и красные, верующие и неверующие, женщины и мужчины представали в качестве карикатурных злодеев в многочисленных нравоучительных постановках. Демонизируя, мы дегуманизируем и даем себе свободу погрузиться в сладострастие нашего лицемерия, если не сказать в ненависть. И тем самым мы делаем злодеями самих себя.

Это не значит, что мы не должны вспоминать о плохих поступках наших предков или что мы можем отмахнуться от обязанности возместить ущерб. Это означает, что мы не должны путать нашу моральную удачу с моральной добродетелью. Это было бы столь же недальновидно, как осуждать бедняка, вынужденного воровать хлеб насущный, и восхвалять сытого человека, которому не приходится этого делать.

Таким образом, подобный подход к прошлому требует сочувствия к дьяволу. Нас призывают сочувствовать бедствующим этого мира – слабым, нищим, порабощенным, угнетенным. И моральный императив здесь понять несложно. Он заключен в вечной этической мудрости: «Если бы не милость Божья, на их месте был бы я». Но когда речь заходит о злодеях и виновниках исторических трагедий, мы не способны проявить сочувственное воображение. Мы не позволяем себе признать, что, если бы не милость Божья, мы бы тоже стали работорговцами, инквизиторами, конкистадорами и соучастниками преступлений против человечности. Дьявол – это не «другой», дьявол – это мы. Он – тот, кем был бы я, кем мог быть ты, родившись в иных обстоятельствах.

Глава 6

Конец реальности

Человеческий мир состоит из историй, а не из людей. Людей, которых эти истории используют для своего изложения, винить нельзя.

Дэвид Митчелл, «Литературный призрак»

В 1944 году психолог Фриц Хайдер и его ассистентка Марианна Зиммель сняли очень короткий и примитивный анимационный фильм[221]. Они вырезали геометрические фигуры из картона и передвигали их по прозрачному стеклу, используя технику покадровой анимации. В получившемся немом фильме перед нами предстают маленький треугольник, большой треугольник и маленький круг, динамично движущиеся вокруг прямоугольника. Одна сторона прямоугольника то и дело открывается и закрывается, и иногда геометрические фигуры проскальзывают вовнутрь. В конце фильма маленький круг и маленький треугольник исчезают за кадром, а большой треугольник бьется о большой прямоугольник, пока последний не разламывается. Хайдер и Зиммель показали фильм 114 участникам исследования, которых просто попросили описать то, что они увидели. (Прежде чем продолжить чтение, пожалуйста, уделите полторы минуты просмотру фильма Хайдера-Зиммель на YouTube.)

Впервые я увидел этот короткометражный фильм примерно через шестьдесят пять лет после его создания и с восторгом наблюдал, как простая геометрия превратилась в классическую трехактную историю любви. Акт первый: Двое влюбленных, Маленький круг и Маленький треугольник, двигаются по экрану бок о бок. Действие второе: Большой Треугольник решает,