Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп Страница 41

Комплекс Общей больницы вмещал в себя до 12 тыс. человек и состоял из нескольких специализированных тюрем: Бисетр предназначался для взрослых мужчин, причем явные или предполагаемые нарушители закона содержались вперемешку с тихими сумасшедшими и эпилептиками. В Сальпетриер помещали женщин, в Питье — малолетних детей, в Сципион — кормилиц и грудных младенцев, в Сюрте — буйнопомешанных (именно там в 1770 г. некий Гийере изобрел смирительную рубашку) и наиболее опасных преступников, в Коррексьон — молодых людей, которых в целях исправления нравов сажали за решетку их собственные родители.

Условия содержания заключенных в Общей больнице были ужасающими: в огромных камерах, вмещавших по 70–80 человек, царила антисанитария (отдельные или маломестные помещения выделялись лишь тем, кто попадал туда по «письму с королевской печатью» или платил за свое содержание). Индивидуальных кроватей не было — топчаны служили сразу троим — шестерым. Питание было предельно скудным. Широко применялись телесные наказания. Трудоспособных заключенных выводили на принудительные работы, хотя во второй половине XVIII в. мастерские при Общей больнице пришли в упадок. Среди узников время от времени вспыхивали бунты, и стражники тут же сажали провинившихся на цепь в подземных карцерах. В то же время заведение было достаточно открытым: администрация позволяла любопытным посещать его за особую плату. После такой «экскурсии» граф Мирабо с возмущением писал: «Как все прочие, я знал, конечно, что Бисетр является одновременно и больницей, и тюрьмой. Но я не подозревал, что эта больница построена только для того, чтобы порождать болезни, а тюрьма — чтобы производить преступников».

Вид на Королевский госпиталь (тюрьму) Бисетр. Раскрашенная гравюра Ж. Риго Б. д

Несмотря на мрачную репутацию Общей больницы, находились люди, которые отправлялись туда по доброй воле: Бисетр и Сальпетриер предоставляли кров инвалидам, одиноким старикам, перешагнувшим 70-летний рубеж, а порой и детям-сиротам. Предъявив администрации свидетельство о своем добронравии, эти несчастные могли рассчитывать на бесплатное проживание, одежду (нательная рубашка менялась еженедельно, постель — раз в месяц; кроме того, выдавались верхняя одежда, шерстяной колпак и деревянные сабо) и питание. Впрочем, паек для тех, кого принимали на казенный кошт, был ничтожным — похлебка и хлеб. Те же, кто был в состоянии оплачивать свое содержание (в 1758 г. ежегодный пансион в Сальпетриер обходился примерно в 100 ливров), питались немного сытнее. Пищу обитателям Общей больницы раздавали один раз в сутки. Детей, оказавшихся в стенах этого заведения, администрация пыталась обучать грамоте и катехизису. Функции исправительных тюрем и приютов выполняли также больницы Шарантон и Сен-Лазар, хотя они оставались при этом лечебными заведениями. Условия жизни там были помягче, а потому пансион стоил чуть дороже. Еще дороже обходилось пребывание в частных тюрьмах — были в Париже и такие. В 1780 г. заключение у Бардо на улице Нёв-Сент-Женевьев стоило 450 ливров в год, у Массе в Ла Виллет — 800 ливров.

Тюрьмы и больницы не справлялись с огромной массой нищих и бродяг, которых законы королевства требовали изолировать от «здоровой» части общества. Поэтому с 1767 г. во всех частях Франции стали открываться дома призрения (dépôt de mendicité). Появились они и в Париже. Условия содержания в них тоже были тяжелыми: на одном соломенном матрасе спали по трое-четверо; расход на питание заключенного не превышал пяти су в день; никакого мяса, бульона или вина заключенным не полагалось — дневной рацион включал четыре унции овощей (около 120 г), две унции риса и полтора ливра хлеба (около 700 г), причем власти подчеркивали, что хлеб для нищих должен быть «хуже солдатского»: «Опасно ставить на равную доску граждан, составляющих славу государства, и тех граждан, которые являются позором государства». Здоровых узников принуждали к работе в различных мастерских.

В 1767–1777 гг. принудительному заключению в домах призрения подверглись около 80 тыс. человек по всему королевству, но число бродяг и нищих во Франции не убывало. В 1777 г. Людовик XVI признавался: «Я глубоко уязвлен огромным количеством нищих, которыми заполнены улицы Парижа и Версаля <…>. Здоровым — работа, инвалидам — больницы, всем тем, кто противится благодеяниям закона — исправительные дома».

Строительство площади Людовика XV. Неизвестный художник

7. Париж строится и благоустраивается

Громаднейшие здания вырастают точно по волшебству, а новые кварталы состоят исключительно из великолепных частных особняков. Увлечение постройками предпочтительнее увлечения картинами или особами легкого поведения, так как оно придает городу величие и благородство.

Луи Себастьян Мерсье, «Картины Парижа»

Модернизация и регламентация

В середине XVIII в. французская «культурная модель» доминировала на континенте, а за Парижем прочно закрепилась роль всеевропейской «столицы Просвещения». Однако внешний облик этой столицы во многих своих чертах еще оставался средневековым. Исторический центр Парижа являл собой лабиринт узких, извилистых улочек, а в окраинных кварталах зеленели огороды, фруктовые сады и виноградники. Открытые сточные канавы распространяли по городу вонь нечистот. В дождь нависавшие над улицами желоба-«гаргульи» обрушивали на головы прохожих тяжелые струи воды, а по улицам неслись такие мощные потоки, что предприимчивые жители Оверни, наезжавшие в столицу на заработки, освоили особый промысел: они устраивали деревянные мостки через ручьи и брали плату с тех, кто не хотел мочить башмаки. Тротуаров не было — прохожие жались к стенам домов, чтобы не попасть под копыта лошадей и под колеса телег. А по вечерам им приходилось нанимать фонарщика-провожатого, чтобы не плутать в темноте. Торговцы скотом через весь город гнали стада к расположенным в самом центре бойням, и кровь разделываемых туш стекала в уличные канавы, а над крышами французской столицы разносился то рев быков, то поросячий визг…

Многое в повседневной жизни Парижа смущало или даже оскорбляло современников. Но есть ли на свете идеальные людские поселения? И как сделать город, формировавшийся на протяжении многих веков, сохранивший в себе черты этих эпох, более комфортным и рациональным? Разве что стереть его с лица земли и выстроить на освободившемся месте новый. Не случайно Гийот утверждал, что «правильно устроенными» могут быть лишь те города, которые пережили большие пожары. Его современники прекрасно понимали, что имелось в виду: в 1666 г. грандиозный пожар уничтожил почти половину английской столицы, но она в буквальном смысле слова возродилась из пепла. Жокур с восхищением писал в «Энциклопедии»: «Всего через три года удивленная Европа увидела Лондон отстроенным, еще более прекрасным, более стройным