Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах Страница 32

сестринства не хотели бросить открытый вызов институту брака. Наоборот, они всячески прославляли его особую, но ничуть не меньшую святость или даже представляли сестринство суррогатом семейных связей[140]. Отделить викторианские взгляды на старых дев от сопровождающего комментария, ставившего своей целью успокоить страхи сторонников домашних ценностей, – деликатный труд. Временами старая дева раскрывается только через отрицание: чем больше авторский комментарий настаивает на ее несчастности и эмоциональной депривации, тем сильнее можно почувствовать скрытый вызов границам, в которые, как предполагается, верит читатель.

Один из наиболее опасных косвенных вызовов нашел свое отражение в статистике. Исследования незамужних женщин изобилуют строгими статистическими таблицами или угрожающее разрастающимися графиками с процентами, указывающими на неумолимое размножение существа, рожденного не столько феминистской идеологией, сколько мальтузианским парадом цифр. В «Тружениках и старых девах» Анна Теккерей-Ритчи взирает на эти подсчеты с надлежащим ужасом, которого требует ее эпоха:

Статистика сегодня в большой моде, и нельзя взяться за газету или памфлет, чтобы не встретить круглую цифру, сообщающую, что столько-то людей будут делать то-то и то-то в следующем году… столько-то останутся холостыми до конца своих дней, и большинство из их числа окажутся старыми девами. Последняя цифра вызывает столь сильную тревогу, что я даже боюсь ее записывать[141].

Жалость и презрение, окрашивающие многие викторианские портреты старых дев, – это талисманы, оберегающие от главных страхов: страха перед самостоятельной женщиной и, более ярко выраженного, страха перед поражением семьи и мутацией человеческой породы, которые предсказывают неопровержимые безличные расчеты.

Образ новой породы старых дев, получивших власть над будущим, проникает в некоторые всеми любимые и известные произведения викторианской литературы. Даже героини, верные домашнему очагу и не столь решительные, как Мэри Тейлор, готовая смело пойти вперед и завоевать себе новую, небывалую жизнь, наделены удивительной способностью изменять ход сюжета. Салли Митчелл находит в популярной литературе типичную безжизненную картину:

Единственные старые девы викторианской литературы, которые счастливы и живут полной жизнью, имеют племянников, племянниц или воспитанников, которых они должны растить.

Но она игнорирует сопутствующую угрозу[142]. Так, в «Крэнфорде» Элизабет Гаскелл мисс Мэтти завоевывает одобрительную жалость читателя, демонстрируя свои нереализовавшиеся материнские чувства. К концу романа, однако, она вместе с другими амазонками Крэнфорда оказывается «счастливой и реализовавшей себя», пусть и без детей; они наслаждаются коллективным детищем, «обществом», поборовшим все патриархальные нападки, чтобы процветать в качестве прообраза идеального коллектива[143]. Старая дева, занимающаяся воспитанием детей, часто отбрасывает на будущее зловещую, пусть и неяркую тень. В «Ист-Линн» Эллен Вуд бесподобная старая дева Корнелия Карлайл отказывается отпустить брата, которого она вырастила. Она селится у него в доме и отбирает власть у его хрупкой молодой жены, а ее нежелание поступиться этой властью становится главной причиной как падения хозяйки, так и краха семьи в целом. В «Больших надеждах» Диккенса власть мисс Хэвишем над характером и судьбой ее воспитанницы Эстеллы еще более безгранична; эта демоническая мать способна погубить молодое поколение, переделывая будущее по своему желанию.

Даже когда они сохраняют верность домашней роли, старые девы часто оказывают решающее влияние, которого лишены литературные отцы и матери. Любящие, но несостоятельные родители в «Мэри Бартон», «Севере и юге» и «Женах и дочерях» Элизабет Гаскелл сами едва умеют жить в обществе, и естественно, что они неспособны создать его идеальную версию. Патриархальная власть мистера Карлайла у Эллен Вуд перечеркивается контролем сестры над его семейным очагом. Приемные родители диккенсовского Пипа с тем же успехом могли бы быть мертвы, как и его настоящие родители, учитывая полную неспособность побороть власть мисс Хэвишем над воображением мальчика. Эти старые девы из популярной литературы, подминающие под себя семью, реформируют ее по своему образу и подобию, намекая на извращенную воображаемую дань, приносимую новым формам реальных жизней, не основанных на семье.

Жизни

Литературные старые девы могли высвобождать необъяснимые и неожиданные силы, но героический характер их опыта особенно ярко проявляется в хрониках жизней реальных викторианок. Кристина Россетти поначалу кажется непроницаемой, немой, заточенной дома иконой, окруженной поклоняющимися ей мужчинами, которые сговорились превратить ее в ангела. В самом начале ее пути Данте Габриэль, ее брат, канонизировал ее в качестве Святой Девы в первых двух портретах («Девичество Девы Марии» и Ecce Ancilla Domini); после ее смерти другой ее брат Уильям Майкл переписал ее стихотворения, чтобы сделать ореол святости ярче. Однако результатом этого братского поклонения является не только потенциальное величие, но и притеснения. В 1858 году, когда Кристине было двадцать восемь, Томас Диксон написал Уильяму Майклу письмо, превратившее случайную знакомую, которой тогда была Россетти, в трансцендентальную фигуру. Диксон писал:

<Кристина> была полна тихого, безмятежного благочестия и веры, я навсегда запомнил их после нескольких часов беседы, которые я имел удовольствие провести в ее присутствии. Сейчас, когда я пишу это, перед моим мысленным взором предстает ее спокойное лицо и я слышу ее тихий голос, столь наполненный духовностью, какую можно встретить у простых, но выразительных старых Отцов церкви – для меня это знак того, что речь идет о большой поклоннице Фомы Кемпийского и такой, что выполнила в этой жизни редкую и сложную задачу осуществления заповедей этой прекрасной книги[144].

Для мужчин, боготворивших Кристину, ее молчаливое одиночество казалось самоапофеозом. Хотя ее стихи раскрывают неправдоподобие этой задумчивой безмятежности, она становится чем-то бо́льшим, чем довесок к семейной жизни, за которой она пристально наблюдает из своего грандиозного триумфального одиночества.

Кристина Россетти усложняет ангелические мечтания обожающих ее мужчин, но никогда до конца не отделяется от них: ее собственный ироничный, довольно-таки лаконичный голос не пытается отрицать того, что она ангел. Ее поэтическую идентичность отличают не только ангелические силы, но и проницательный взгляд на положение старой девы. Как предполагает Джером Макганн, ее поэзия – не жалоба женщины, искалеченной любовным разочарованием. Ее поэзия написана из радикальной точки, из которой одинокая женщина взирает на предавший ее мир[145]. Изображая свое положение старой девы в сложном повествовательном стихотворении «Последнее место», Кристина Россетти проходит через традиционные жалобы, чтобы возвыситься до видений героизма и военной победы. Лирическая героиня начинает с того, что рассматривает свои седеющие волосы и тусклое будущее покорной старой девы, живущей в негероическую эпоху. Но как наделенная сильной волей, спасающая Лиззи из «Базара гоблинов», ее благородная сестра поднимает ей дух звонким утверждением их собственного дремлющего героизма:

«But life is in our hands,” she said:

“In our hands for gain or loss:

Shall not the Sevenfold Sacred Fire

Suffice to purge our dross?