История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 28

В пространстве этой игры и обосновался психоанализ, внеся, однако, значительные изменения в режим тревог и перестраховок. Вначале он неизбежно вызвал к себе недоверие и враждебность тем, что довел урок Шарко до крайности и принялся обследовать сексуальность индивидов за пределами семейного контроля; он извлекал эту сексуальность на свет, не прикрывая ее неврологической моделью; мало того, своим анализом семейных отношений он ставил их под вопрос. Но затем тот же психоанализ, который, казалось, в своих технических процедурах помещал признание о сексуальности вне семейного суверенитета, обнаружил в самом сердце этой сексуальности – как принцип ее образования и ключ к ее пониманию – закон супружества, запутанные игры брака и родства, инцест. Гарантия того, что в глубине сексуальности каждого человека обнаружится отношение «родители – дети», позволила укрепить смычку диспозитива сексуальности с системой супружества в тот момент, когда всё, наоборот, свидетельствовало о ее ослаблении. Риска, что сексуальность окажется по природе чуждой закону, не было: ведь закон определял само ее образование. Родители, не бойтесь вести детей к психоаналитику: он объяснит им, что, так или иначе, они любят именно вас. Дети, не жалейте так уж о том, что вы не сироты и что в глубине себя вы всегда находите свою Мать-Объект или суверенный знак Отца: именно через них вы получаете доступ к желанию. Отсюда, после стольких колебаний, – огромный спрос на психоанализ в обществах, где диспозитив супружества и система семьи нуждались в укреплении. Ведь одна из важнейших черт всей этой истории диспозитива сексуальности заключается в том, что, возникнув в связке с классической христианской технологией «плоти» на базе систем супружества и правил, которые ими руководили, сегодня он сменил свою роль на противоположную и сам стал служить опорой старому диспозитиву супружества. На отрезке от духовничества до психоанализа диспозитивы супружества и сексуальности, медленно поворачиваясь друг относительно друга вот уже более трех веков, поменялись позициями: в христианском пастырстве закон супружества кодировал плоть в процессе ее открытия, с самого начала снабжая ее старым юридическим каркасом, а с появлением психоанализа сексуальность сама стала наделять правила супружества телом и жизнью, насыщая их желанием.

Областью анализа для различных исследований, которые станут продолжением настоящего тома, как раз и будет этот диспозитив сексуальности: его образование на базе христианской тематики плоти; его развитие по линиям четырех больших стратегий, развернутых в XIX веке (сексуализация ребенка, истеризация женщины, спецификация извращенцев, регулирование населения) и все как одна проходящих через семью, в которой нужно увидеть не мощное орудие запрета, а решающий фактор сексуализации.

Первый момент мог бы быть соотнесен с необходимостью сформировать «рабочую силу» (а потому – никакой бесполезной «траты», никакого распыления энергии, все силы – только на труд) и обеспечить ее воспроизводство (брак и упорядоченное деторождение). А второй – с эпохой Spätkapitalismus[53], когда эксплуатация наемного труда уже не нуждается в жестком физическом принуждении, которое применялось в XIX веке, а политика тела уже не требует сокрытия пола или его сведения к репродуктивной функции, прибегая скорее к его многоканальному отведению в цепочки, контролируемые экономикой, – как принято говорить, к сверхрепрессивной десублимации.

Но если политика пола не столько пускает в ход закон запрета, сколько приводит в действие целый технический аппарат, если имеет место не подавление пола, а, скорее, производство «сексуальности», то эту разбивку нужно отбросить, отвязать анализ от проблемы «рабочей силы» и без колебаний отказаться от диффузного энергетизма, который служит опорой для представления о сексуальности, подавляемой по экономическим мотивам.

IV. IV. Периодизация

История сексуальности, выстраиваемая вокруг механизмов подавления, предполагает два перелома. Первый – в XVII веке: появление строгих запретов, валоризация взрослой и супружеской сексуальности в ущерб всем прочим, императивы приличия, непременная маскировка тела, требование молчать и обязательная стыдливость языка. Второй – в XX веке; это, впрочем, скорее не перелом, а перегиб кривой, момент, когда репрессивные механизмы якобы начинают ослабляться и происходит переход от жестких половых запретов к относительной терпимости в отношении добрачных и внебрачных связей; дисквалификация «извращенцев» смягчается, их уголовное преследование частично отменяется; табу, тяготевшие над сексуальностью детей, по большей части снимаются.

Стоит попробовать проследить хронологию этих процессов: изобретений, изменений инструментария, инерционных явлений. Но есть еще и календарь их использования, хронология их распространения и вызываемых ими эффектов (подчинения [assujettissement] или сопротивления). Эти многочисленные датировки, скорее всего, не совпадут с большим репрессивным циклом, который принято ограничивать промежутком между XVII и XX веком.

1. Хронология самих техник восходит к далекому прошлому. Отправную точку их формирования нужно искать в практиках покаяния средневекового христианства или, вернее, в двойном ряду, который составляют, с одной стороны, процедуры обязательной, полной и регулярной исповеди, предписанные всем верующим Латеранским собором, а с другой – техники аскетизма, духовного упражнения и мистицизма, особенно активно развивавшиеся с XIV века. Вначале Реформация, затем тридентский католицизм обозначили важную мутацию и раскол в том, что можно назвать «традиционной технологией плоти». Раскол, глубину которого не стоит недооценивать, не отрицая в то же время известного параллелизма в католических и протестантских методах экзаменовки совести и пастырского наставничества: и тут и там определяются, наряду с различными ухищрениями, способы анализа «вожделения» и его перевода в дискурс. Так с XVI века развивалась богатая, изощренная техника, прошедшая длительный этап теоретической разработки и в конце XVIII века отлившаяся в формулы, способные служить символом умеренного ригоризма Альфонсо де Лигуори, с одной стороны, и уэслианской педагогики[54], с другой.

И в том же конце XVIII века, по причинам, которые еще предстоит установить, возникла совершенно новая технология пола – новая, потому что, не будучи полностью независимой от проблематики греха, в главном она уходила в сторону от церковного института. Через педагогику, медицину и экономику она представляла пол не просто как светское дело, но – как дело государственное или, точнее, как дело, требующее от всего социального тела и чуть ли не от каждого входящего в него индивида поставить себя под надзор. Новой эта технология была также потому, что развивалась по трем осям: по оси педагогики, нацеленной на особую сексуальность ребенка; по оси медицины, нацеленной на половую физиологию женщин; и по оси демографии, нацеленной на стихийное или согласованное регулирование рождаемости. Таким образом, «грех юности», «нервные болезни» и «обман деторождения» (как назовут позднее «гибельные секреты») стали тремя главными областями приложения этой новой технологии. По-видимому, в каждой области она взяла на вооружение, несколько их упростив, методы, ранее разработанные христианством: сексуальность детей уже была проблематизирована в христианской духовной педагогике (не стоит сбрасывать со счетов то, что первый трактат о грехе «моллитий» был написан в