Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович Страница 28

C идеей межевого столба связаны слова с корнем -бор- и -гран-, семантическая история которых обнаруживает типологическое сходство. Исходным значением обоих корней было, вероятно, ‘ветка’ или ‘дерево’ (скорее всего, хвойное). Ср. рус. бор ‘хвойный лес’ < ‘хвоя’ и gran, обозначающее ‘ель’ в скандинавских языках (ср. с тем же корнем с/х грана ‘ветка’, рус. гроздь, нем. grüne ‘зеленый’ и Gras ‘трава’) [Шанский, Боброва, 28; Черных, I, 213]. Очевидно, ель и зарубки на ней (ср. рубеж) использовались многими народами в качестве межевого знака, поэтому корень -бор– получил семантику разделительной черты в словах типа оборона, а корень -гран- в словах типа граница[126].

Дальнейшее развитие пространственных концептов отражает идею реального укрепления вокруг обитаемого пространства – вала. В русском языке оно вербализовалось в виде слов гряда, груда, грудить. О. Н. Трубачев отмечает, что «признак… насыпного вала наличествует у… древнего индоевропейского регионального названия города: лит. pilis ‘замок, город’, лтш. pils ‘замок’, др.-инд. pur- ‘укрепленный город’, греч. πολιζ ‘город’» [57, 216]. В связи с такой мотивацией границы обитаемого пространства нельзя не вспомнить знаменитую формулу из «Слова о полку Игореве»: «О Руская земле! Уже за шеломянемъ еси» (О Русская земля! Уже ты за холмом), в которой возвышенность (холм) является пограничной линией, отделяющей Русскую землю от чужого, враждебного пространства. Следует упомянуть и сниженное выражение за бугром ‘за границей, на Западе’, которое возникло в 70–80-е годы ХХ века. Получив несколько иронический оттенок, оно передавало не столько восприятие Запада как чуждого пространства, сколько осмысление его как некой сказочной страны, где «все есть». В словаре М. Фасмера приводится диалектное слово ко́пец ‘холм, бугор, межевой знак’, которое автор связывает со словом копа́ ‘куча’, родственное лит. kāpa ‘дюна, длинная возвышенная гряда’, kapuole ‘куча’, kõpti ‘сгребать, сваливать в кучи’ [Фасмер, II, 316, 318].

Следующим этапом в защите обитаемого пространства стала ограда[127]: сначала плетень, частокол, а затем стена из дерева или камня. Эта идея вербализовалась в англ. garden ‘сад’, нем. Garten ‘сад’, польск. ogród ‘сад’, рус. огород, город, чешск. zahrada ‘сад’, hrad ‘кремль, за́мок’.

Показательно, что древнейшим значением русского слова город было ‘крепостная стена, крепость, оборонительное сооружение’, затем ‘укрепленный населенный пункт’ и лишь потом ‘крупный населенный пункт’ [СДРЯ, II, 357–358]. Сходным образом развивалось значение слова gród в польском языке. Исходно оно обозначало оборонную заставу в труднодоступных местах; в X–XIII веках им передавалось название укрепленной княжеской резиденции, центра местной военной, административной и экономической власти; с XIV века gród – это резиденция старосты, выполняющего судопроизводство. Есть у данного польского слова и значение ‘крупный населенный пункт’. Однако лексема gród в данном значении является в польском языке стилистически маркированной, высокой. Нейтральным в данном значении является слово miasto [Szymczak, I, 701].

Лексемы, восходящие к праславянскому *město, используются в значении ‘город’ во всех западнославянских, а в результате заимствования – в той или иной степени и в восточнославянских языках. Этот факт, по мнению этимологов, объясняется влиянием ср.-в. – нем. Stat ‘место, город’. Вместе с тем, по-видимому, нельзя сбрасывать со счетов и возможное влияние на западнославянские языки немецкого слова Ort, которое, имея значение ‘место’, до сих пор употребляется в немецком языке для обозначения небольшого города, поселения, поселка.

Показательно, что использование слов место, местечко в значении ‘город’ осознается нерусским уже авторами древнерусских памятников. См., например:

А от того пана до мhстечка, по руски до посадцу, до Гостиничь 10 верст [СлРЯ XI–XVII вв., IX, 110].

В европейской и западнорусской традиции место как поселение, посад, формировавшийся вокруг торговой площади[128] или замка, крепости, противопоставляется укреплению – городу, граду. См., например:

Людие же немецкие всh от мhста избhгоша во градъ от огня великого.

На лhвомъ берегу рhки Дуная… Измаил мhсто велико, сказывають 8 тысячь домовъ, а города нhтъ, посадъ токмо [СлРЯ XI–XVII вв., IX, 114].

Такое укрепление на Руси стало называться Кремль, а у западных славян – gród, hrad. Ср. название резиденции президента Чехии – Pražský hrad, или Hradčany.

Итак, рассмотренный материал славянских и некоторых других индоевропейских языков показывает, как через историю культуры проходят, видоизменяясь и порождая новые идеи и языковые формы, концепты «ЧЕРТА» и «МЕСТО», обозначающие культурное, человеческое пространство. Концепты эти, сформировавшиеся, вероятно, еще в недрах рождающегося коллективного сознания, в начале процесса антропосоциогенеза переживают сложнейшие трансформации в языке, что позволяет использовать их для осмысления и реализации качественно новых социальных явлений и возникающих фактов материальной культуры.

* * *

В последние годы в массовых научно-популярных изданиях стали появляться снабженные фотографиями сообщения о визуальных знаках, оставляемых на полях инопланетянами. Знаки эти состоят из ровно проведенных прямых линий и кругов. Обычно такие сообщения опровергаются утверждениями, что подобные знаки – результат деятельности шутников-мистификаторов. Мы не видим необходимости принимать ту или иную сторону в этом споре. Для нас очевидно лишь то, что если это дело рук мистификаторов, то они сознательно или бессознательно выбрали наилучший способ имитации космической (в широком и узком смысле) деятельности разумных существ, поскольку круги и линии являются наиболее ранними формами не инстинктивного, а интеллектуального переживания, осмысления и освоения мира. Если же это результат деятельности инопланетян, то их символический язык и история его формирования мало чем, а возможно, и ничем не отличаются от человеческих.

Заключение

В романе «Бессмертие» М. Кундера пишет: «Коль скоро с момента появления первого человека на земле прошло уже миллиардов восемьдесят человеческих существ, трудно предположить, что у каждого из них был свой собственный набор жестов. Арифметически это просто немыслимо. Вне всяких сомнений, на свете гораздо меньше жестов, чем индивидов. Это утверждение приведет нас к шокирующему выводу: жест более индивидуален, чем сам индивид. Мы могли бы выразить это в форме пословицы: много людей, мало жестов» [Кундера, 384]. Известного чешского писателя поражает то, что жест несет в себе не столько функцию передачи широкого спектра индивидуальных эмоций, сколько некий общечеловеческий интеллектуальный или протоинтеллектуальный код, входящий в принципиально единую самоунифицирующуюся знаковую систему.

То, что так шокирует писателя, для исследователей постепенно становится объектом изучения. В последние десятилетия лингвисты все настойчивее говорят о роли жеста в возникновении языка. «Согласно новейшим исследованиям, – пишет Вяч. Вс. Иванов, – язык символических действий как в истории отдельного человека, так и в истории человечества предшествует словесному языку и служит базой для усвоения последнего» [26, 351]. По мнению Н. Б. Мечковской, «звуковой язык складывался как своего рода “перевод” и закрепление в звуке тех значений, которые выражались при помощи движений и жестов (как в древнейших ритуалах, так и в практическом общении соплеменников)» [37, 54].

На наш взгляд, этим движениям и жестам было неоткуда взяться, кроме как из древнейших биологических животных действий, которые со временем семантизировались еще в рамках животного стада. Наш материал позволяет высказать предположение, что именно животное инстинктивное действие нередко стоит у истоков многих древнейших слов.

Так, чисто физиологическая, функциональная, инстинктивная поза подставления самки самцу еще в рамках животного стада стала знаком покорности, подчинения более слабых особей доминирующему животному.

Физиологический акт мочеиспускания, семантизировавшись, частично утратил внутри стада первоначальную жесткую функциональность и биологическую обусловленность и стал осмысливаться как знак мечения своей территории.

Прикосновение к предмету, семантизируясь, вероятно, еще на животном уровне становилось актом освоения и присвоения этого предмета в результате выработки цепочки манипуляций с ним, закрепленных условным рефлексом, и порождало первичное представление о «своем» и «чужом».

Характерный для приматов взаимный уход за шкурой (перебирание шерсти, удаление из нее мелкого мусора и насекомых), связанный с непосредственным тактильным контактом