История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 21

Круговорот запрета. Ты не будешь приближаться, прикасаться, совершаться, испытывать удовольствие, говорить, показываться; в пределе – ты не будешь существовать иначе, кроме как в секрете. Единственный закон, который власть применяет к полу, – это якобы закон запрета. Ее цель – принудить пол к самоотречению. Ее орудие – угроза кары, заключающейся в уничтожении. Отрекись от себя или будешь уничтожен; не показывайся, если не хочешь исчезнуть. Твое существование возможно лишь ценой твоего устранения. Власть воздействует на пол путем запрета, играющего на альтернативе между двумя несуществованиями.

Логика цензуры. Этот запрет, как предполагается, принимает три формы: утверждение, что нечто не дозволено; препятствование тому, чтобы нечто было высказано; отрицание того, что нечто существует. Примирить эти формы друг с другом нелегко – и именно для этого измышляется своеобразная цепная логика, якобы характерная для механизмов цензуры: она связывает несуществующее, недозволенное и неизъяснимое так, что каждое из них становится одновременно принципом и эффектом другого: о том, что запрещено, нельзя говорить так, чтобы оно было сведено на нет в реальности; то, чего не существует, не вправе никак себя проявлять – даже в словах, заявляющих о его несуществовании; то, о чем следует молчать, оказывается изгнано из реальности как безусловно запрещенное. Логика власти над полом предстает в таком случае как парадоксальная логика закона, который высказывает себя в форме веления не существовать, не проявлять себя и молчать.

Единство диспозитива. Власть над полом реализуется одинаково на всех уровнях. Сверху донизу, как в ее общих решениях, так и в ее капиллярных вмешательствах, какими бы ни были аппараты или институты, на которые она опирается, она действует якобы одним и тем же сплошным методом, применяет одни и те же простые и бесконечно воспроизводящиеся механизмы закона, запрета и цензуры: от государства до семьи, от государя до отца, от судебных приговоров до мелких повседневных наказаний, от инстанций социального господства до конститутивных структур самого субъекта – всюду, меняя лишь масштаб, якобы обнаруживается одна и та же общая форма власти. Эта форма – право с его игрой дозволенного и недозволенного, преступления и кары. Власть – в форме ли государя, который формулирует право, отца, который запрещает, цензора, который заставляет молчать, или учителя, который внушает закон, – всегда схематизируется юридически, а ее эффекты определяются как формы повиновения. Перед лицом власти, являющейся законом, субъект, конституируемый в качестве такового – «подчиняемый» [assujetti], – является тем, кто повинуется. Формальной гомогенности власти на всей этой лестнице инстанций соответствует якобы со стороны того, кого эта власть принуждает, – будь то подданный перед лицом монарха, или гражданин перед лицом государства, или ребенок перед лицом родителей, или ученик перед лицом учителя, – общая форма повиновения. С одной стороны – законодательствующая власть, с другой – повинующийся субъект.

За общим сценарием власти, подавляющей пол, и за идеей закона, конституирующего желание, предполагается, таким образом, одна и та же механика власти. Нельзя не удивиться ограничительному характеру ее определения. Странно, что у этой власти так мало ресурсов, что она прибегает к одним и тем же приемам, использует одни и те же тактики, не проявляет изобретательности, словно будучи обречена без конца повторяться. Странно, что эта власть только и умеет говорить «нет», не может ничего произвести, а может лишь проводить границы, словно ее сущность – быть антиэнергией; ее действенность парадоксальным образом сводится к тому, что она не может ничего, кроме как принуждать то, что ей подчиняется, тоже не мочь ничего, кроме того, что она позволяет. И, наконец, странно, что эта власть следует, как кажется, строго юридической модели, всецело сосредоточенной на объявлении закона и действии запрета. Все формы господства, подчинения, субъективации [assujettissement] якобы сводятся в конечном счете к одному – к достижению покорности.

Почему эту юридическую концепцию власти так легко принимают на веру, даже не ища того, что могло мы свидетельствовать о ее продуктивной действенности, о ее стратегическом богатстве, о ее позитивности? Откуда в обществе, подобном нашему, где аппараты власти столь многочисленны, ее ритуалы столь заметны, а ее орудия так в конечном счете надежны, – откуда в обществе, показавшем себя, наверное, самым изобретательным из всех по части ловких и изощренных властных механизмов, – эта склонность ассоциировать власть лишь с негативной и обедненной формой запрета? Что заставляет сводить все диспозитивы доминирования к одному и тому же действию запретительного закона?

Общая и тактическая причина кажется лежащей на поверхности: лишь скрывая значительную часть самой себя, власть может добиться того, чтобы с нею мирились. Ее успех пропорционален степени, в какой ей удается замаскировать свои механизмы. Разве терпели бы власть, будь она насквозь циничной? Секретность – не злоупотребление с ее стороны, она – необходимое условие ее функционирования. Не только потому, что она поддерживает свою секретность для тех, кого подчиняет, но и потому, возможно, что эта секретность необходима им самим: разве они терпели бы власть, если бы не видели в ней всего-навсего предел, поставленный их желанию и повышающий ценность неприкосновенной, пусть и ограниченной зоны свободы? Представление о власти как о простом пределе, поставленном свободе, служит, по крайней мере в нашем обществе, общей формой ее приемлемости.

И этому есть, возможно, историческая причина. Крупные институты власти, возникшие в Средние века, – монархия, государство с его аппаратами – развивались на фоне множества властей, существовавших ранее, и до некоторой степени им в противовес: до них существовали сгущенные, находившие друг на друга, конфликтовавшие друг с другом власти, связанные с прямым или косвенным господством над территорией, с обладанием оружием, с крепостной зависимостью, с отношениями сюзеренитета и вассалитета. И если новые власти сумели привиться, если в результате целого ряда тактических союзов они заставили себя принять, то потому, что преподносили себя в качестве инстанций регулирования, арбитража, разграничения – в качестве способов привести предшествующие власти в порядок, установить принцип их смягчения и распределения в четких границах и в рамках положенной иерархии. Крупные формы власти стали функционировать по отношению к этим множественным и сталкивающимся друг с другом силам, над всеми этими гетерогенными правами как принцип права, обнаруживая при этом триаду свойств: они строились как единый ансамбль, отождествляли свою волю с законом и исполнялись при помощи механизмов запрета и санкции. Формула их правового принципа – pax et justitia – обозначала в свете принятой ими на себя функции мир как запрет на феодальные или междоусобные войны и правосудие как способ прекратить частное разрешение тяжб. Конечно, в развитии крупных монархических институтов дело касалось чего-то совсем иного, чем просто построение юридического здания,