Книга Пассажей - Вальтер Беньямин Страница 20

sapiens, если вспомнить его древнейшие образцы. Это облегчало беременность, о чем можно судить по поясам и бандажам, которыми сегодня пользуются беременные женщины. Исходя из этого, можно, пожалуй, осмелиться задать вопрос: не появилось ли прямохождение у самцов раньше, чем у самок? Тогда самка была бы четвероногим спутником самца, так же как сегодня собака или кошка. Во всяком случае, от этой идеи всего лишь один шаг до следующей – что фронтальное положение двух партнеров в акте спаривания изначально было своего рода извращением, и, возможно, не в последнюю очередь именно благодаря этому извращению самку научили прямохождению. (Cр.: примечание в статье «Эдуард Фукс, коллекционер и историк» [232].)

[B 10, 2]

«Было бы <…> интересно исследовать, как впоследствии повлиял этот выбор прямохождения на структуру и функционирование всего тела. Мы не сомневаемся в том, что все детали органической структуры охвачены тесной связью, но в соответствии с современным состоянием нашей науки мы тем не менее утверждаем, что экстраординарные влияния, которые приписываются прямохождению, не являются полностью доказуемыми. Для структуры и функции внутренних органов невозможно доказать существенный обратный эффект, и предположения Гердера о том, что все силы будут действовать по-другому в вертикальном положении, что кровь будет по-другому стимулировать нервы, лишены какого-либо основания, если они действительно относятся к существенным и важным для образа жизни различиям». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 90 [233].

[B l0a, l]

Одно место из рекламного проспекта косметики, характерное для моды Второй империи. Производитель рекомендует «косметическое средство <…>, при помощи которого дамы могут, если они этого желают, придать своему лицу цвет розовой тафты». Цит. по: Ludwig Börne. Gesammelte Schriften. S. 282 [234] (Промышленная выставка в Лувре).

[B 10a, 2]

С

[Античный Париж, катакомбы, дома на снос, закат Парижа]

Легок спуск через Аверн.

Вергилий [235]

Здесь даже автомобили имеют антикварный вид.

Гийом Аполлинер [236]

Как решетки – в качестве аллегорий – поселяются в аду. В пассаже Вивьен на портале – скульптуры, изображающие аллегории коммерции.

[C 1, 1]

В пассаже родился сюрреализм. И по протекции каких муз!

[C 1, 2]

Отцом сюрреализма был ДАДА, матерью – торговая галерея [237]. ДАДА уже был в возрасте, когда познакомился с ней. В конце 1919 года Арагон и Бретон, которым не нравились Монпарнас и Монмартр, перенесли свои встречи с друзьями в кафе в пассаже Оперы. Вторжение бульвара Османа положило этому конец [238]. Луи Арагон написал о пассаже 135 страниц, сумма цифр дает в итоге девять – число муз, одаривших младенца: сюрреализм. Их имена: Луна, графиня Гешвиц, Кейт Гринуэй, Морс, Клео де Мерод, Дульсинея, Либидо, Бэби Кадум и Фридерика Кемпнер. (Вместо графини Гешвиц: Типсе?) [239]

[C 1, 3]

Кассирша в роли Данаи.

[C 1, 4]

Павсаний написал свою «Топографию Греции» в 200 году н. э. [240], когда капища и многие памятники начали разрушаться.

[C 1, 5]

Есть не много вещей в истории человечества, столь же хорошо изученных, как история Парижа. Десятки тысяч томов посвящены изучению этого крошечного уголка земли. Настоящие путеводители по древностям Лютеции (Lutetia Parisorum [241]) появились еще в XVI веке. Каталог императорской библиотеки, вышедший из печати при Наполеоне III, содержит около ста страниц под рубрикой «Париж», и даже это собрание далеко не полное. Многим центральным улицам посвящена специальная литература, и мы располагаем тысячами описаний самых неприметных домов. Прекрасными словами назвал [этот город] Гофмансталь: «ландшафт, возведенный из громкоголосой жизни». И в том притяжении, которым он обладает для людей, проявляется своеобразная красота, свойственная большому ландшафту – вернее, вулканическому. Париж в социальном плане – отражение Везувия в плане географическом. Угрожающий, опасный массив, постоянно действующий эпицентр революции. Но как склоны Везувия благодаря покрывающим их слоям лавы стали райскими садами, так и в лаве революций расцветают здесь, как нигде, искусство, праздничная жизнь, мода. → Мода →

[C 1, 6]

Бальзак закрепил мифологический порядок своего мира конкретными топографическими контурами. Париж – почва его мифологии, Париж с его двумя-тремя крупными банкирами (Нусинген, дю Тилле), Париж с его великим врачом Горацием Бьяншоном, предпринимателем Цезарем Бирото, четырьмя-пятью великими кокотками, ростовщиком Гобсеком, с его адвокатами и военными. Однако прежде всего это всегда одни и те же улицы и закоулки, каморки и углы, из которых выходят на свет персонажи, населяющие эту среду. Что это значит, кроме того, что топография есть контур этого, как и любого другого, мифического традиционного пространства, что она, более того, может стать ключом к нему, как она стала у Павсания для Греции, подобно тому как история и местоположение парижских пассажей призваны стать ключом к преисподней, в которую погрузился Париж, для этого века?

[C 1, 7]

Перестраивать город топографически десятикратно и стократно из его пассажей и ворот, кладбищ и борделей, вокзалов и так же, как раньше он определялся своими соборами и рынками. И более тайные, более глубинные городские образы: убийства и восстания, кровавые развилки в сети улиц, месторождения любви и пожары. → Фланёр →

[C 1, 8]

Разве нельзя сделать увлекательный фильм по одной только карте Парижа? Из развертывания ее пестрых образов в хронологическом порядке? Из сжатия многовекового движения улиц, бульваров, пассажей, площадей в пространство получаса? Не этим ли занимается фланёр? → Фланёр →

[C 1, 9]

«В двух шагах от Пале-Рояль – между Двором фонтанов и улицей Нев-де-Бон-з’Анфан – небольшой темный извилистый пассаж, украшенный образами публичного писаря и фруктовщицы. Это может походить на логово Какуса или Трофония, но не имеет ничего общего с пассажем – при всей доброй воле и несмотря на газовые фонари». Delvau. Les dessous de Paris. P. 105–106 [242].

[C 1 a, 1]

В Древней Греции показывали места, которые вели в подземный мир. И наше бодрствующее существование тоже является страной, где в потаенных местах можно спуститься в подземный мир, полный неприметных ландшафтов, в которые проникают сновидения. Каждый день мы ходим мимо них, ничего не подозревая, но как только одолевает сон, мы на ощупь возвращаемся в них и теряемся там в темных коридорах. Лабиринты городских домов напоминают сознание при свете дня; пассажи (это галереи, ведущие в прошлое) днем незаметно впадают в улицы. Однако ночью под темной массой домов пугающе проступает их сгустившаяся тьма, и запоздалый прохожий спешит мимо, если только мы не уговорили его пройтись по узкой галерее.

Но есть и другая система галерей, которая тянется под землей через весь Париж: метро, где вечером загораются красным светом огни, указуя путь в Аид имен. Комба – Элизé – Георг V – Этьен Марсель – Сольферино – Инвалид – Вожирар сбросили позорные цепи улиц и площадей, став здесь, в сверкающей молниями, пронзительно свистящей темноте бесформенными богами клоаки, феями катакомб. Этот лабиринт таит в своих недрах не одного, а дюжину ослепленных яростью быков, в пасть которых бросается не одна фиванская девственница в год, а каждое утро – тысячи малокровных мидинеток [243] и невыспавшихся клерков. → Названия улиц → Здесь, внизу, ничего не осталось от столкновения, пересечения названий, которые формируют надземную языковую сеть города. Каждое прозябает в одиночку, ад – его удел, ликеры Amer Picon и Dubonnet – привратники.

[C 1a, 2]

«Разве настоящий расцвет каждого квартала происходит не до того, как его полностью застраивают? А потом его планета описывает кривую по мере приближения к местам