Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику - Сатеник (Сати) Жоровна Епремян Страница 15

Осознавал ли учитель, что в момент, когда передал Леонардо кисть для работы над ангелом на «Крещении Христа», что история искусств, а может, и человечества больше не будет прежней?

Леонардо, сделав ангела совершенней, не просто добавил элемент – он превзошел границы. Не из дерзости, а из сути своей природы, требующей непрекращающегося развития.

Архетип учителя будет проходить красной нитью в биографиях творцов; учителя, что создает с учеником связь – не эмоциональную, а экзистенциальную. Связь, которая передает огонь творчества, сохраняя бессмертие. Учитель, что гранит ученика, особенного гениального, – это всегда борец со своим эго, которое должно отступить во имя передачи света, а не в угоду влечениям тени.

Леонардо, уже будучи профессиональным мастером, не закончил многих своих работ, что является ключом к его мотивации: целью был не результат, а понимание того, как устроен мир. Как и подобает гению, желающему уподобиться Богу, создавшему Землю, он избегал банальности, повторения, шаблона.

Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа, который посвятил Леонардо целое эссе, писал: «Он как будто отложил жизнь ради познания», – имея в виду, что ничто земное, мещанское, бытовое не могло иметь сколько-либо значимое место в судьбе такого человека, как Да Винчи.

Эссе Зигмунда Фрейда «Леонардо да Винчи и воспоминание его детства» – одна из самых ярких попыток глубинного психоаналитического прочтения жизни гения. Это не просто биография, а интеллектуальный портрет художника, исследуемый через призму его бессознательного. Фрейд начинает с загадочной фразы, найденной в записных книжках Леонардо:

«Как-то в детстве мне казалось, что я лежу в колыбели, и ко мне подлетел коршун, раскрыл мне рот своим хвостом и многократно бил им по моим губам».

Эта странная и символическая сцена становится для Фрейда ключом ко всей психике да Винчи. Леонардо был ребенком внебрачного происхождения, воспитывался вначале матерью, а позже был разлучен с ней. Это, по Фрейду, сформировало в нем неутолимое стремление к познанию, которое стало сублимацией вытесненной сексуальности, а также признаком застревания в оральной фазе. Именно потому Леонардо был скорее наблюдателем, чем страстным участником жизни. Он не искал любви – он исследовал ее как явление. Его искусство – это не взрыв страсти, а лаборатория чувств, разложенных по полочкам. Он препарировал не только тела, но и эмоции, психику, движение, природу.

Особенно интересна фрейдовская интерпретация Мадонн Леонардо: образ Девы Марии у него всегда спокоен, без натиска, без страсти – он идеализирован и возвышен. По версии Фрейда, это проекция подавленного и сублимированного влечения к матери.

Конечно, современная наука критикует эссе за слишком вольные интерпретации и психоаналитические спекуляции. Ошибка в переводе слова (nibbio (коршун) было переведено как «стервятник») повлекла за собой цепь мифологических ассоциаций, связанных с египетской богиней Мут, символом материнства, что стало основой фрейдовской конструкции. Но сама идея попытаться понять внутреннюю логику гения через его детские травмы и бессознательное остается по-прежнему любопытной.

Эссе Фрейда – это диалог двух умов: один стремился понять устройство мира с помощью кисти и науки, другой – с помощью толкования снов, проскальзывающих слов и образов.

Что касается характера гения, то был он достаточно закрыт. Это было, безусловно, и следствием выбранного пути – пути, в котором коммуникация с высшим, бессознательным и глубинным была приоритетом, а люди являлись лишь средством к тому, чтобы обрести возможность познать истину. Опять же, по словам Фрейда, Леонардо «рано перестал любить и начал наблюдать».

Он мог неделями созерцать, как течет вода, как переливается свет сквозь листву или меняется лицо перед тем, как человек заплачет. Его внимание было абсолютным, вовлеченным, концентрированным.

С точки зрения психоанализа Леонардо обладал колоссальной способностью к сублимации, то есть переносу внутренней энергии в созидательную, интеллектуальную и эстетическую деятельность. Он не искал тела – он их понимал. Анализировал чувства, нежели их проживал. Если говорить языком юнгианской психологии, Леонардо олицетворяет архетип Мага – того, кто соединяет знания, трансформирует мир, читает законы Вселенной, однако в тени у него Наблюдатель – тот, кто не вмешивается, но смотрит. Не борется, не разрушает – распознает, моделирует, символически управляет.

Леонардо был человеком, который проживал реальность не столько в действиях, сколько в мыслях, образах, вопросах. Его характер – это сплав научной холодности и поэтической мистики, инженерной точности и художественного экстаза. Он был человеком, который никогда не переставал смотреть – внутрь, ввысь, в тело, в душу.

Для Да Винчи творчество не было актом – оно было способом жить и мыслить, им была пропитана вся его личность.

Леонардо да Винчи – это квинтэссенция человеческого стремления к бессмертию не в мраморе (в отличие от нашего следующего героя), а в знании.

Объединяя теорию и практику, Леонардо да Винчи создал множество изобретений для военных целей, включая подводную лодку. В знаменитом письме, адресованном Лодовико Сфорца, рассказывая о своих талантах будущему герцогу Миланскому, мастер делает упор на свои способности в качестве военного инженера. Письмо начинается так: «Изучив и проверив достаточное количество экспериментов, проведенных теми, кто называет себя экспертами и изобретателями военных машин, и обнаружив, что их машины почти не отличаются от уже существующих, я имею смелость, без намерения причинить кому-либо вред, обратиться к Вашему Сиятельству, чтобы раскрыть вам мои секреты и продемонстрировать, к вашему удовольствию, вещи, коротко перечисленные ниже».

Далее в десяти коротких абзацах Леонардо да Винчи перечисляет, чем он может послужить герцогу. В числе прочего он пишет, что может строить мосты, туннели, крепости и «конструировать осадные орудия и мортиры, одновременно красивые и практичные, полностью отличающиеся от используемых ныне». Поразительно, что о своих художественных талантах гений очень скромно упоминает только в самом последнем абзаце: «В мирные времена, полагаю, я тоже мог бы служить вашему удовольствию, будь то архитектура, а именно – строительство публичных или частных зданий или перенос воды с одного места на другое. Я могу создавать скульптуры из мрамора, бронзы и терракоты. Что же касается живописи, то здесь мои работы не превосходят других».

Чем же была вызвана такая скромность? Тем ли, что вплоть до конца эпохи Возрождения художников считали лишь ремесленниками и не придавали им особого значения, или же Леонардо, как искусный аналитик, знал, чем может прежде всего заинтересовать герцога.

Его военные изобретения – от танка в форме черепахи до машин для метания ядер – кажутся противоречивыми по отношению к его гуманистическим взглядам. Однако не демонстрация ли это двух фундаментальных по Фрейду сил: Эроса как созидания и любви и Танатоса как разрушения и смерти? Для Да Винчи разрушение – лишь проявление одного из законов и энергий