Игорь Смирнов - Философский комментарий. Статьи, рецензии, публицистика 1997 - 2015 Страница 124

Из одной и той же своей предпосылки национальнаясоциокультураспособна извлекать множество вариативных и даже взаимоисключающих следствий ивоспринимаетсяпоэтому в качестве собрания разрозненных явлений, результата индивидуальных волевых актов, плохо складывающихся вединоцелостнуюкартину. Что, казалось бы, есть общего у предпочтения, отданного Василием Розановым Ветхому Завету перед Новым, убахтинскойконцепции ренессансного карнавала, ниспровергающего все устоявшиеся ценности безболезненнее, нежели политические восстания масс, и уапологетизациитатаро-монгольского ига, которое евразийцы положили в основу маячившего на горизонте их чаяний благого «идеократического» государства? Как бы ни были несходны внешне эти (и другие, вроденационал-большевизмаНиколая Устрялова) мыслительные построения, за их феноменальной пестротой все же угадывается инвариантный принцип, сообразно которому долженствующее найти себе выход в истории – в ней же, в ее залежах, ипрефигурировано. То, чему предстоит сбыться, сбылось прежде. Неважно,позитивируетсяли такой подход к истории или приводит к скептическому отношению к ней, как у Ткачева. Гораздо существеннее, что в обеихаксиологическихверсиях история понимается запрограммированной в генезисе, предопределенной в видесудьбы. У русского коллективного сознания есть судьба (даже если ему и хотелось бы ее переломить), его развитие канализовано, потому что этасоциокультурана очень ранней своей стадии обнаружила в себепровиденциальность, конституировалась, положившись на Промысел.

Futureinthepast–темпоральность,опричинивающаяне только план содержания дискурсивных и социальных практик в России, но и их план выражения – особенно в литературе и прочих искусствах. Экспериментирование (часто дерзновенное) с архаизацией стиля – длительная традиция в русской поэзии, тянущаяся от первых десятилетий XIX века к символизму (ИванКоневской, Вячеслав Иванов) и не потерявшая продуктивности в авангарде (ВелимирХлебников). Эта линия хорошо изучена по почину, положенному Юрием Тыняновым[25]. От познавательного интереса укрылось, однако, то обстоятельство, что поэзия, «модернистичная» по своимлингво-экспрессивнымсредствам,нeсмотряна конфликтсoстихотворным искусством «архаистов», разожженный «Арзамасом»[26], так или иначе отрицательно оценивала современность как предмет изображения: будь то романтическая элегия с ее жалобами на неповторимость минувшего, некрасовский социально-критический пафос,блоковскоеразочарование в идеалах,оборачивающихсяна деле своей противоположностью, или нигилизм ипрофетизмюного Маяковского.Формотворчество, зиждившееся на придании гипертрофированной значимости прошлому и на анахронизмах, еще ждет своих исследователей, которые могли бы обратить внимание, к примеру, на то, что эпилог в «Преступлении и наказании» представляет собой, так сказать, прогрессирующий регресс, повторяя в увеличенном (до размеров мировой войны) формате основное действие романа Достоевского, либо наабсурдистскуюдраму авангарда, добывавшую бессмыслицу из смешения на сцене разных времен(«Комедия города Петербурга» Хармса, «Минин и Пожарский» Введенского)[27].

Атаковывавшаяся сразу и из исторического тыла, и из надвигающегося будущего, современность никогда не была для русских сакральным временем – она дисквалифицировалась и профанировалась в таких обозначениях, как «пошлость» (то, что стало ходовым), «быт», «безвременье», «застой», отчасти едва ли переводимых на чужие языки. Русскаясоциокультуране столько «антимодернистична» в том значении, какое вкладывает в этот терминАнтуанКомпаньон, подразумевая поднимпрежде всего возвышенную контрреволюционность[28], сколько сводит «модернистичность» к нулю, делает ееиррелевантной,неэссенциальной.Для западноевропейской ментальности характерна идея обещающего настоящего, получившая в наши дни популярность в изложении ЖакаДеррида, который ввел в обиход неологизмdifférance, но возникшая много раньше – в философии XVIII века, например, у Канта («Что такое Просвещение?», 1784)[29]. Если наметившемуся здесь и сейчас предстоит, по Канту, когда-нибудь воплотиться полностью и окончательно (он был преисполнен надежды на то, что «векПросвещения» станет «просвещенным веком»[30]), то дляДерридав «Грамматологии» (1967) отсрочка (при наделении вещей смыслом) не завершаема, вступает в силу снова и снова, так что человекобреченпребывать винфинитнойсовременности[31]. Как бы то ни было, история развертывается, с точки зрения западной философии, когерентно, причем в функции связующего звена выступает то, чтоналичнов данный момент, который будет затем подытожен или продлен. Как раз это назначение современности не признается русскойсоциокультурой.Присутствующее здесь и сейчас не может скреплять разные эпохи, оно подлежит искоренению, только и пролагающему путь к иным, чем уже состоявшиеся, свершениям.Обещание отсылается из рушащегося настоящего – подобно тому, как сталинский план индустриализации страны сопровождался искусственным кризисом, вызванным коллективизацией крестьянских хозяйств. Русская история аритмична.Она тосбрасывает темп своего поступательного движения,пробуксовывает(куда спешить, если последние все равно станут первыми?), то ускоряется в «аврале», выдавая современность за тотхронотоп, который нужно опустошить, чтобы приблизиться к будущему.

Было бы ошибкой думать, что русская мысль по преимуществуаподиктична, чужда последовательным умозаключениям, как это иногда считается на Западе, не замечающем в своем высокомерии того, что он слепо доверяется мнениям раннего славянофильства (Юрий Самарин заявлял: «…православная Церковь не имеет системы и не должна иметь ее»[32];Иван Киреевский противопоставлял европейской заботе «о внешней связи понятий»восточнохристианское«умозрение», пекущееся «…прежде всего о правильности внутреннего состояния мыслящего духа»[33]).На самом деле, дискурсивные практики во главе с философией точно так жеаргументативныв России, как и западные, но основывают выводимость своих положений на иной, чем те, аксиоматике. С непредвзятой точки зрения обе стратегии – и та, что мотивирует взгляд на будущее настоящим, и та, что подпирает футурологию прошедшим, – одинаково имеют под собой недостаточный фундамент (ибоневестьчто случится завтра), покоятся наpetitioprincipii, то есть логичны в той же степени, в какой онимифологичны[34].

Можно, конечно, сказать, что русский человек менее свободен, чем западный, поскольку шагу не ступит без оглядки. Но вот в чем тут загвоздка. Нахождение в современности, открытое для принятия самых разных решений, для эмансипации из-под гнета исторического времени, опутывается в западных демократиях густой сетью формально-юридических запретов и неформальных рекомендаций, вроде требования «политкорректности». Русский человек находит свою свободу, уничтожая парадоксальным образом ееconditiosinequanon– настоящее. Западный обретает свою зависимость не менее парадоксально: абсолютизируя настоящее, он всячески сужает, ставит под строгий контроль проявление в нем своей воли. Говоря по-русски: что в лоб, что по лбу.

О пределе. Философский комментарий

Опубликовано в журнале:Звезда 2013, 4

Мысль о том, что атеизм не опровергает, а лишь подтверждает бытие Божие , принадлежит Достоевскому, который развернул в своей прозе диалектическую теодицею в лицах, зиждящуюся на доказательстве от противного. Прочитавший Фейербаха, вероятно, еще в кружке петрашевцев, Достоевский извлек из «Сущности христианства» (1841) вывод, согласно которому атеизм не что иное, как другая религия, подставляющая на место Высшего существа человека. Верит и неверующий, подобно Раскольникову, идолизирующему великих законодателей — Ликурга, Магомета, Наполеона. Из подменной веры у того, кто впал в нее, есть два выхода: регрессивный, возвращающий к традиционной религиозности, как в случае Раскольникова, и последовательно поступательный, доводящий самоволие человека до логического завершения, до властвования над собственной смертью, до самоубийства, — таков путь Кириллова в «Бесах». Бог недоступен для отрицания, каковое всецело антропологично . Этот тезис Достоевского производит переворот в апофатике : акцент, ставившийся ею на несказуемости Бога, переносится на нигилиста, чрезмерно определенного в своем самовозвеличивании , но в конце концов так или иначе опустошающего себя и оказывающегося тем самым персонифицированным доводом, которым оправдывается homo religiosus .

Логика Достоевского заключается в том, что неприятие трансцендентного ввергает человека в автотрансцендирование , которое неизбежно предполагает отказ от имманентного ему, обесчеловечивание . Задолго до Достоевского той же идеей, но позитивно нагруженной, проникся маркиз де Сад. Богу надлежит перейти в небытие, рассуждал он в «Философии в будуаре» (1795), так что человек останется один на один с природой, не только созидательной, но и разрушительной; в отношении к ней не могут быть сочтены криминальными ни инцест, ни убийство, и даже прекращение людского воспроизводства не вступит с ней в противоречие.