Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 99

с Византией, в состав правящей верхушки русов (впрочем, роли купцов, дружинников и «администраторов» исполняли одни и те же люди, в зависимости от обстоятельств эти роли менявшие). Контент-анализ восточных источников дает математически четкую картину «перехода» части признаков, присущих «славянам» в 1-й традиции описания «русов» («остров русов»), на описания именно «русов» у авторов 2-й традиции («три вида русов») и Ибн Фадлана. Всего от авторов, описывающих реалии «русов» 40-х и 50-х гг. IX в., у Ибн Фадлана (922 г.) сохранилось 19 признаков из 84, от «славян» 1-й традиции описания к «русам» Ибн Фадлана перешло 13 признаков, особенно «бытовых», и появилось свыше 20 новых, ранее не присущих ни «славянам», ни «русам». Менялся, таким образом, скорее этнокультурный, чем социальный облик «русов». Впрочем, выбыл такой существенный «социальный» признак, относимый к функциям самообеспечения, как «грабеж иных народов в форме прямых набегов», и такой, характеризующий форму правления, как «знахари, стоящие над царем». Конечно, подобные различия возможны и в случае наличия различных источников информации у авторов различных традиций описания, однако в данном отношении точно датированное произведение Ибн Фадлана, безусловно, несет более поздний пласт информации о русах, чем у группы авторов, описывавших «остров русов».

В целом в системе организации управления налицо сочетание территориальных (в горизонтальном срезе) и социальных (в вертикальном) связей с родовым принципом подбора самого верхнего эшелона власти (князей).

Стадия развития родового принципа как механизма институционализации власти — ключевой пункт для определения тенденций политогенеза на Руси в середине X в. Либо это еще стремление к расширению своего рода, борьба за создание его монополии на власть (в данном случае, среди русов), либо уже стремление заменить родовой принцип на личностный, ограничить власть рода над государем (с помощью дружины или династических связей, например). С другой стороны, на данном этапе государствообразования («большой» переходный период между первобытностью и государственностью, точнее, между «вождествами» и ранним государством) существуют два главных типа отношений правителя и его рода при действии «родовых» механизмов. В первом случае правитель — игрушка в руках своего рода, как бы собственность последнего (например, Бенин, Хазария), во втором — даже члены его рода считаются, как и все остальные подданные, рабами правителя, только с высоким статусом (например, Асантаман).

Судя по синхростадиальным материалам типологически близкой Скандинавии, даже в эпоху викингов (как отражено, например, в «Гренландской песне об Атли») родовой принцип господствовал над семейно-личностным («братья ближе мужа») (Стеблин-Каменский, 1975. С. 898). Важнейшим (если не единственным) источником по данному вопросу для Руси является преамбула к договору 944 г. (статьи 907 и 911 гг. ограничиваются простым списком имен, не указывая степень родства или служебных отношений между скрывающимися под ними людьми, не говоря уже об указанных ранее сомнениях в достоверности договора 911 г.). Проанализируем его состав в дополнение собственных выводов 1990–1993 гг. и концепции Назаренко — Платоновой (1996–1997 гг.).

К роду Игоря, безусловно, относятся его сын Святослав, князь Новгородский, и два его племянника — Игорь и Акун. Княгиня Ольга, по старой традиции, никак не могла относиться к роду мужа, но в переговорах представлена особым послом. Что касается Пред славы, то, с учетом отсутствия указаний на ее мужа, она, скорее всего, должна относиться к роду Игоря, будучи либо его сестрой, либо его дочерью. Наибольший интерес и основу для анализа дает сочетание «Шихберн [посол] Сфандры, жены Улеба» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 11). Отметим сходство этого имени со скандинавской транскрипцией имени легендарной жены Рюрика Ефанды (Татищев, 1962. С. ПО) — Сфанда (Беляев, 1929. С. 263–264). Сам Улеб, в отличие, скажем, от Игоря, не фигурирует как отдельный субъект «свещания». Вариантов объяснения имеется два.

Вариант 1. Абсолютно строгое соблюдение родового принципа (в этом случае — Сфандра). Родственница Игоря, даже выйдя замуж, остается членом великокняжеского рода и имеет право на свое отдельное представительство во внешнеполитических акциях. В этом случае и все остальные лица, имеющие отдельных послов — Владислав, Турд (Турдуев), Фаст, Сфирка, Тудк, еще один Турд, Евлиск, Войк (Иков), Аминд (Амунд), Берн, Гунар, Алдан, Ютек, Етон, Гуда, Уто (Ото), всего 17 имен — могли быть не просто русскими князьями, но и относиться к одному, имеющему право на власть над Росией (но не славиниями) роду, даже женщины которого юридически сопричастны власти. Вроде бы в пользу этого говорит отсутствие в списке таких, безусловно, занимавших высокие посты и известных личностей, как воеводы Свенельд и Асмуд. Странно, однако, что ни одно из этих княжеских (предположительно) имен не упоминается позднее (лишь Турд имеет некоторое соответствие в топонимике). Нельзя, впрочем, со стопроцентной гарантией отрицать, что в некоторых случаях антропонимические пары составлены не из имени посла и представляемого им князя, а из имени и отчества (скажем, не князей, купцов или послов, а наиболее знатных и лучших «мужей», бояр, упомянутых по титулу в тексте договора).

Вариант 2. Сфандра представлена отдельным послом в связи с отсутствием ее мужа. Она не названа вдовой, значит, ее муж был жив в момент отправки послов (или так о нем думали) и имел право на представительство, то есть княжеский титул. В 944 г. такая судьба, как мы уже говорили ранее, могла постигнуть участников Каспийского похода на Бердаа, поголовно (по Ибн Мискавейху) уничтоженных на обратном пути хазарами (Ибн Мискавейх, 1970. С. 71). К моменту отсылки послов о печальной судьбе участников похода и его главы в Киеве могли еще и не знать, в связи с чем права Улеба временно перешли на его жену. В последнем случае именно этот князь может гипотетически скрываться под «Х-л-гу» «Документа Шехтера». Впрочем, переводом хазарского слова «HLGW» может быть не только Олег (Хельги), Улеб, но и Олав.

При любом варианте отметим безусловное наличие (или усиление) брачно-семейного фактора, используемого примерно в то же время Харальдом Прекрасноволосым в качестве одного из механизмов[139] объединения Норвегии. Он «выдавал большинство своих дочерей за своих ярлов внутри страны» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 66), судя по всему, не для увеличения могущества и численности своего рода (в этом случае, наоборот, он бы брал замуж за себя и своих сыновей дочерей местной знати), а для их ослабления. Укрепление личной преданности должностных лиц и местной аристократии конунгу достигалось посредством установления брачно-династических связей и создания многих новых «колен». Последнее положение доказывается характером действий конунга во время конфликта собственных сыновей с местной знатью: «Сыновьям Харальда казалось, что ярлы — ниже их по рождению… но когда его сыновья убили ярла Регнвальда и захватили его земли, Харальд пошел против них и восстановил сына ярла на престоле… отдав за него дочь» (Там же. С. 58).

Возможно, на Руси