Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 89

на трамвайных подножках, замерзая на холоде, а не на сиденье в теплом вагоне, — все это создавало токсичную атмосферу. Почти наверняка в этом отражалась военная усталость, как и во Франции, где вскоре произошли более масштабные и серьезные мятежи. Однако во Франции солдаты находились на оборонительных позициях неподалеку от своих родных городов. И бунтовали они не против войны как таковой, а против кровопролитных «самоубийственных» атак, вскоре прекращенных новым французским главнокомандующим генералом Филиппом Петеном. В России же солдаты думали и писали о целях войны. Одно дело — защищать свое отечество, и совсем другое — продолжать сражаться в Румынии и Австрии, или затягивать войну с турками. С понесенными при этом потерями было невозможно смириться. «Ждем мира, — писал один боец, — а его все нет… ничего не видим, кроме леса, да земли, воды и мертвых тел наших братьев, которые легли на поле брани… [ждем] мира, он нам нужен, и мы ждем его, разинув рот»[716].

Дефицит и тревога в тылу

О настроениях в армии были прекрасно осведомлены и русское командование, и Совет министров. Агенты охранки собирали материалы для своих донесений в эшелонах с солдатами, идущими на фронт и с фронта, а порой и в армейских лагерях на самом фронте. Не забывали они и про заводы, особенно крупные государственные и частные предприятия в Петрограде и Москве, работавшие на оборону. Почти повсюду полицейские агенты служили для представителей режима точкой контакта с общественностью.

Впрочем, на предприятиях, по подробным донесениям агентов охранки, в центре внимания находилась не большая политика, а никуда не исчезавшая проблема поиска еды, несправедливое снижение заработков вследствие роста цен, условия труда и тяготы заводской дисциплины. В Москве и Петрограде в заводских казармах и квартирах ютилось уже более 800 тыс. мужчин и женщин. В Петрограде более 50 % из них были металлистами с оружейных заводов, входившими в число наиболее воинственных рабочих страны. Около 11 % составляли женщины-текстильщицы. Часто они работали на предприятиях, расположенных по соседству с заводами, на которых трудились металлисты. Многие из них еще плохо представляли себе и город, и городские невзгоды. В первую очередь это относилось к женщинам. Они по большей части продолжали нести бремя стояния в очередях — либо после работы, либо в рабочие часы, хотя такие прогулы были сопряжены с риском увольнения. Фабричные инспекторы зафиксировали в январе 1917 года 267 забастовок с участием более 230 тыс. рабочих. После работы и во время перерывов обычным делом стали бурные митинги. Причем звучавшие на них речи усиливали недовольство рабочих. Они готовились к забастовкам и демонстрациям, назначенным на 14 февраля, когда Дума должна была возобновить работу.

Вообще говоря, агенты охранки могли бы и не ходить по заводам и фабрикам для того, чтобы власти имели представление о настроениях народа. И в Петрограде, и в Москве, и во всех концах империи — повсюду люди громко говорили на языке «чрезвычайной нужды». Сообщения о нехватке продовольствия по-прежнему появлялись практически во всех местных газетах. «Биржевые ведомости», ведущая российская финансовая газета, утверждали, что задания по обязательным поставкам зерна, установленные министром земледелия А. А. Риттихом, были фактически невыполнимы. В журнале «Новый экономист» было напечатано мрачное предупреждение о том, что российская экономика переживает критический момент[717]. Более того, в то время казалось вполне вероятным, что все разговоры о дефиците были в соответствии с реальной нехваткой товаров — в первую очередь в Петрограде и в Москве, но также и в других городах и селах по всей империи. Январь 1917 года повсюду выдался чрезвычайно холодным. На юге и юго-западе, а также в более северных регионах страны наблюдались бураны. Февраль оказался еще более суровым, возможно, став самым холодным месяцем за всю войну. Железные дороги работали с перебоями. В конце января Министерство путей сообщения провело экстренную конференцию, на которой выработало антикризисные мероприятия на первую половину февраля. Но ситуация за это время не улучшилась[718].

Вскоре после этого М. В. Родзянко обратился с письмом к Николаю II. Председатель Государственной думы заявил, что «положение России сейчас катастрофическое и вместе с тем глубоко трагическое». По мнению Родзянко, на фронте армия не была разбита, однако «развал» в тылу грозит сделать «бесцельными все жертвы, всю пролитую кровь, весь беспримерный героизм и — даже более — решительно склонит чашу военных весов на сторону наших врагов». В Москве «положение в продовольственном деле критическое»: вместо ожидавшихся 65 вагонов с продовольствием в январе в город ежедневно прибывало немногим более 40. Запасы зерна во второй столице России «были готовы иссякнуть». Не лучше было положение в Петрограде. За две первые недели нового года было доставлено только 50 % самых необходимых товаров. Как писал Родзянко, острый дефицит топлива, торфа и дров ощущался почти по всей стране. По его мнению, можно было предположить, что в течение трех месяцев «следует ожидать крайнего обострения на рынке продовольствия, граничащего со всероссийской голодовкой»[719].

Некоторые историки считают, что ситуация в стране и ее возможные последствия были не такими катастрофическими, как в Германии и Австрии. Вслед за П. Н. Милюковым и его сторонниками в ЦК партии кадетов они делают упор на некомпетентность людей, облеченных властью и вынужденных принимать решения. Если не абсолютные, то относительные потери в других странах были выше. Более того, именно дефицит и недовольство, наблюдавшиеся в Германии и в Австрии, впоследствии внушили В. И. Ленину уверенность в том, что большевистский режим в России вскоре найдет ближайших союзников в Берлине и Вене.

И все же в глазах ведущих русских либералов и социал-демократов итогом переживаемой Россией драмы должна была стать историческая трансформация страны, а не просто военная победа. Слабость российского государства, вопреки наличию у него крупнейшей армии в европейской истории, скрывалась в «иррациональном» господстве некомпетентности, подчинении разума слепой вере и неспособности режима понять путь развития, продиктованный логикой истории. В резком контрасте с Англией и Францией, а также с Германией и Австрией, чьи политические системы и культуры были хорошо известны ведущим российским либералам и умеренным социалистам, одна только Россия, по их мнению, вступила в первую в мире современную войну, обладая архаичными практиками, политикой и ментальностью. По вине неограниченного государственного насилия русское общество было обречено на тревогу и борьбу с материальными и эмоциональными последствиями потерь и дефицита. Порожденные революцией обещания не могли не внушить всей империи надежд на лучшее будущее.

Восстание, мятеж, революция

Как сейчас, спустя сто с лишним лет, нам следует понимать Февральскую революцию? Как будет показано далее в этой главе, вовсе не так, как она подается в каждом из главных Больших сюжетов. С точки зрения либералов, события февраля 1917 года нужно понимать как удивительно хорошо организованную смену власти. Она произошла благодаря массовым демонстрациям,