Церковная историография в её главных представителях с IV-го века до XX-го - Алексей Петрович Лебедев Страница 89

биографий. До какой степени любовь к биографическим очеркам увлекала Неандера, об этом можно судить хотя по следующему примеру: Неандеру нужно было описать окончательную судьбу оригенистов, и вот он, рассказывая об этом, вплетает в рассказ биографии: Епифания Кипрского, Иеронима и подробно Златоуста, только потому, что так или иначе эти лица замешаны были в споры из за оригенистов. С указанным недостатком соединяется другой недостаток: при всей живости церковно-исторического движения в истории Неандера, при всем богатом разнообразии характеров, Неандеровой истории не достает однако же в собственном смысле идеи развития. Хотя индивидуумы и сменяются в течение истории, но главные черты, из которых слагается их историческое значение, в одном как и другом индивидууме остаются одни и теже; поэтому, несмотря на перемену мест и времен, пред нами является все один и тот же облик, все одни и те же элементы божественной жизни, только иначе комбинированные, и развития исторического — нет. Да и могло ли быть иначе, если возьмем во внимание следующее признание самого Неандера: «человеческая природа, оставаясь одною и тою же по своему существу, постоянно должна одинаковым образом относиться к христианству, её главные направления во зле, как и добре, одни и те же, хотя по различию времен и бывают различны формы, под которыми эти направления обнаруживаются»[441] Поэтому, если читатель и охотно следует за Неандером, когда он в истории вызывает тот или другой индивидуум и посвящает нас в жизнь их с её многоразличием, однако же в конце концов остается чувство неудовлетворенности, потому что мысль не находит того, что указывало бы на действительное движение исторической жизни. Пред нами картинная галерея без конца, в которой мы видим образы всегда схожие одни с другими и в которой наконец впечатлительность нашего духовного зрения сильно притупляется[442]. Если и происходит постоянное движение, смены явлений в истории Неандера, однако-же мы, по выражению Баура, не знаем — вперед или назад движется история, радоваться нам или печалиться[443].

III. Нам остается еще рассмотреть: как Неандер разрешает третий и последний вопрос из указанных нами выше, с которыми необходимо встречается историк ищущий правильного решения церковно-исторических задач. Это именно вопрос об отношении христианства, как религии духа и жизни в духе, к христианству, развившемуся в определенные исторические формы церковности, к христианству, поскольку во главе церкви стоит иерархический элемент с его влиянием на внешний христианский культ — богослужение — и регулирование догмы христианской. Наперед заметим, что разрешение этого вопроса так мало удачно у Неандера, что этот пункт можно назвать Ахиллесовой пятой Неандеровой истории. Неандер считает непримиримыми понятия: христианство и церковь, он признает то и другое за две различные, исключающие друг друга, области. О том, что он разъединяет понятия — христианство и церковь, Неандер заявляет уже самым заглавием своей истории, когда надписывает свой труд: история христианской религии и — церкви. Для Неандера истинная церковь — это все христиане, а церковь с внешним авторитетом, церковь заправляющая христианским · обществом и регулирующая и внешний культ и догму — есть явление ненормальное. Все христиане — церковь, все они священство и другой церкви и другого священства нет и быть не может — утверждает Неандер. Когда Моисей высказал желание, — развивает свою теорию Неандер, — чтобы дух Божий почивал на всех и все сделались пророками, то это было пророчеством о том, что осуществлено чрез Христа. Теперь уже нет особенного священства, особенного класса пророков, чрез которых совершалось бы развитие царства Божия и от которых зависело бы религиозное сознание общества. Так как Христос уничтожил то, что разделяло людей от Бога и так как Он вводит всех в общение с Богом, то с этим сглажена всякая разграничительная черта, полагавшая различие между людьми. Христос, пророк и первосвященник для всего рода человеческого, соделался концом всякого специального пророческого и священнического служения. Теперь нет уже ни духовных, ни мирян, но все, как христиане, стали людьми, одушевленными духом Божиим[444]. Отсюда происходит то, что Неандер рассматривает иерархический элемент церкви, как явление ненормальное, антипатично относится к богослужению, как учреждению внешнему насчет внутреннего служения Богу, а на регламентирование христианской догмы на соборах голосом пастырей церкви смотрит как на узурпацию прав, принадлежащих каждому христианину, как священнику… В данном случае вполне можно согласиться с одним критиком Неандеровой истории (Ульгорн), который говорит: «история христианства Неандера написана, как комментарий к евангельской притче о закваске, каковая притча изображает внутреннее проникновение человечества божественною жизнью; но что касается другой притчи, служащей пополнением первой и представляющей возрастание царства Божия со внешней стороны, его рост и развитие, — как организма из-внутри ко вне, и именно с этой последней стороны по преимуществу, — разумеем притчу Христову о зерне горчичном, — то эта притча не находит для себя приложения в истории Неандера»[445], что конечно несправедливо.

Теперь посмотрим, как судит Неандер об иерархическом элементе в истории и других сторонах церкви, тесно связанных с этим элементом.

Искажение понятия церкви, как всеобщего священства, по Неандеру, началось тотчас после времен апостольских и выразилось в различении епископов от пресвитеров, лиц духовных от мирян[446]. Образование священнической касты условливалось, по нему, двумя причинами, которые хотя обе не вытекают из духа христианства, однако же одна из них извинительнее, чем другая. Первая состояла в следующем: «за временами первоначального христианского одушевления, говорит он, за временами того излияния Духа, которое оставляло на заднем плане различие в степени умственного образования членов общества, следовали другие времена, в которые человеческое наиболее выдвинулось в ходе развития церкви. Различия в степени умственного образования и христианского ведения выступили более ярко, и потому случилось, что управление делами, касающимися христианского общества, стало поручаться старейшинам в церквах, наставление обществ через слово усвоено было тем, которые как учители стали во главе. Такова по Неандеру, первая причина возникновения специального пресвитерства в христианстве, но к этой причине присоединяется еще решительно ненормальный фактор; в нем то, этом последнем факторе, и лежит истинная причина, почему общее пресвитерство заменилось пресвитерством касты. «К тому, говорит Неандер, что вытекло из процесса исторического развития, превзошла еще идея, чуждая христианской точки зрения». Неандер говорит здесь о проникновении в сознание христианского общества воззрений отжившего иудаизма. «Человечество не могло, замечает он, удержаться на высоте чистой религии духа, иудейская точка зрения была еще близка для масс народных, перешедших из язычества; из стремления христианства к самобытности образовалось снова воззрение, родственное ветхозаветному мировоззрению, произошло обмирщение царства Божия, явилась новая дисциплина подзаконная»[447]. И вот явилось иудейское левитство