Александра Ленель-Лавастин - Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран Страница 89

Что же можно сказать относительно встречи Ионеско с его вчерашними врагами Элиаде и Чораном? В письме Тудору Вяну, написанном в конце 1945 г., он клянется никогда больше не видеть этих отвратительных фашистов, которых он считает ответственными за фашизацию части румынской молодежи; в письме к Петру Комарнеску в начале 1946 г. — подтверждает свое отношение к ним, уверяя, что ничто не в силах стереть их прежних легионерских убеждений и что друг для друга они окончательно стали гиенами. Возникает искушение прийти к выводу, что Ионеско вновь, как и в вишистский период, гораздо более категоричен и тверд за кулисами (в личной переписке), чем на сцене. В этом отношении о многом говорит сопоставление дат. В дневниковой записи от 4 октября 1945 г. Элиаде пишет, что провел послеобеденные часы в компании Эжена Ионеско, с которым у него состоялся длинный разговор[810]. Между тем за две недели до этого Ионеско писал Вяну, что считает Элиаде «самым виновным из всех». На этот раз, как представляется, правду говорит Элиаде. Венгерский историк и политолог Франсуа Фейто, со своей стороны, рассказывает, что встретил Чорана вскоре после окончания войны... у Ионеско — того самого Ионеско, который в 1939 г. в Париже наотрез отказывался с ним общаться. Фейто добавляет: «Ионеско представил мне его как своего самого дорогого друга, своего брата — и это послужило для меня свидетельством высокого нравственного облика Чорана»[811].

Таким образом, ситуация складывалась парадоксальная. Но происходили еще и иные удивительные вещи. Другие свидетели того времени в один голос утверждают, что Ионеско вплоть до 1950 г. непрестанно колебался между раздражением, которое вызывали у него политические взгляды румынской эмиграции, зачастую националистически настроенной и пригревшей в своей среде многих подпольных легионеров, — и стремлением не оказаться в мучительной изоляции. В этом плане особую ценность представляет дневник Виржила Иерунки. Благодаря изложенным в нем событиям, происходившим в конце 1949 — весной 1950 годов, мы становимся свидетелями метаний драматурга, его сближения с эмигрантскими кругами, затем отдаления от них и нового сближения. В конце ноября 1949 г., посетив первое заседание румынского Центра научных исследований, Ионеско поведал Иерунке, что он отправился туда только для того, чтобы «справиться с грызущим чувством одиночества». В январе 1950 г. выяснилось, что он делает усилия, «чтобы помириться с Элиаде (а Элиаде с ним)». Что совершенно не мешает ему в тот же день с гневом высказываться о Центре, который он продолжает считать «гнездом нераскаявшихся легионеров». Отсюда и крайнее удивление Иерунки, встретившего Ионеско в этом учреждении в феврале, через месяц после этого разговора. Но 25 апреля первоначальное мнение Иерунки подтверждается: Ионеско, рассказывает он, с каждым днем проявляет все меньший интерес к усилиям эмиграции, цель которых — рассказать о судьбе Румынии, оказавшейся под сталинским игом[812].

Неприятие коммунизма стало одним из важных факторов, сплотивших трех наших персонажей, — это доказывает следующий эпизод, рассказанный Моникой Ловинеску. Дело происходило в декабре 1950 г. Многих интеллектуалов волновало тогда развитие войны в Корее. Среди них был и Манес Спербер, которого Моника встретила в издательстве «Кальманн-Леви». Он пребывал в сильнейшей панике и даже посоветовал молодой женщине бежать в Северную Африку. В этих обстоятельствах румынские эмигранты непрерывно посещали друг друга — занимались тем, что автор «Краткого курса по расчленению» считал излюбленным времяпрепровождением своих соотечественников. Сам он в этом отношении оказался не лучше других. По рассказу Моники Ловинеску, за неделю до встречи со Спербером она зашла повидать Мирчу Элиаде в гостиницу «Швеция». Элиаде сказал ей: «Чоран ушел минуту назад. Он считает, что нужно срочно уезжать из Франции — здесь нас скоро схватят Советы! Не сегодня-завтра разразится война, и мы, беженцы, попадем им в лапы первыми. Но куда ехать?» Примерно через час Моника Ловинеску оказалась у Ионеско, на другом конце Парижа, на улице Клод-Террас. И там услышала то же самое. «Чоран ушел минуту назад...» — немедленно сообщил ей Эжен...[813]

Не исключено, наконец, что примирение, о котором идет речь, было вызвано не только стремлением противостоять противнику единым фронтом, но и одной присущей Ионеско чертой характера. Речь идет о его вечно неспокойной совести, вызывавшей постоянную неуверенность в своей правоте. Об этом качестве он часто писал в своих биографических заметках, утверждая, что оно часто делает его безоружным в спорах[814].

ПРИГОВОР: 11 ЛЕТ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ «НЕКОЕМУ ЭЖЕНУ ИОНЕСКО, НЕУДАВШЕМУСЯ ПОЭТУ И НЕУРАВНОВЕШЕННОМУ ЧЕЛОВЕКУ»

Чем же занимается Ионеско? До конца 1940-х годов и он неизменно остается румыном. Основную часть своего времени он посвящает переводам на французский самых разнообразных авторов, в том числе поэта Урмуза, одного из предшественников сюрреализма. В 1948 г. он пытается добиться публикации произведений Урмуза издательством «Галлимар», но безуспешно. Жан Паулан и Раймон Кено, видимо, не возражают; проект проваливает, видимо, Тристан Тсара, опасающийся конкурента. Некоторые работы ради заработка, которые он пишет в то время, например длинная статья по истории румынской литературы для «Энциклопедии «Клартэ», рисуют Ионеско с совершенно неожиданной стороны. С большим прилежанием, свойственным разве что школяру, он излагает французским читателям историю румынской литературы с момента ее возникновения до наших дней, при этом чуть-чуть растягивая текст[815].

Из длинного письма Ионеско к Тудору Вяну от 19 сентября 1945 г. нам становится известно, что он очень бы хотел продолжить службу в румынской дипломатической миссии в Париже, откуда он официально отозван 1 октября. Ионеско, в то время гораздо менее яростный противник коммунистов, чем Чоран и Элиаде, обращается к своему корреспонденту с просьбой ходатайствовать за него в румынском МИДе. «Через 2—3 года, — доказывает он, — мы могли бы представить на суд французских читателей не менее дюжины репрезентативных книг. И если их примут плохо — значит, румынская литература ни гроша не стоит и нам следует отправляться ко всем чертям»[816]. Тогда, в конце 1945 г., он еще не принял окончательного решения: иногда его «хватают демоны честолюбия», пишет он, и тогда хочется вернуться домой. Но порой верх берет скептицизм, «и пропадает всякое желание уезжать отсюда». Во всяком случае, он бы вполне довольствовался прежней скромной должностью советника по культуре — лишь бы обладать некоторой независимостью и дипломатическим паспортом. И он добавляет: «Здесь меня ценят в левых кругах. Я уверен, что они меня поддерживают»[817].

Созданную им картину французской интеллектуальной жизни конца 1945 г. мог нарисовать только интеллигент, продолжающий вести себя как сторонний наблюдатель, как чужак. Ионеско замечает, что экзистенциализм «покоряет всех», и сообщает Тудору Вяну свои впечатления об Альбере Камю, Жюльене Бенда и драматургических произведениях Ануйля, «отчаявшегося, но здравомыслящего», о поэзии Франсиса Понжа, по его мнению, «лучшего среди них», о стихах изумительного Поля Элюара и Анри Мишо, «поразительно простого и конкретного — восхитительного». Прежний безоговорочный почитатель Эмманюэля Мунье, он теперь дистанцируется от журнала «Эспри», который, как он считает, теперь должен «прояснить свою позицию». Французскому читателю последующих десятилетий Ионеско известен, в частности, яростным антикоммунизмом, постоянно высказываемым со страниц газеты «Фигаро». Но тогда, в 1945 г., он пишет: «Марксисты и рационалисты из журнала «Ла Пансе» пытаются внести хоть какой-то порядок в этот хаос». Среди газет его предпочтением пользуется коммунистический еженедельник «Аксьон». Наконец, драматург признается своему корреспонденту, насколько он разочарован в де Голле: «Это реакционер»[818]. По некоторым данным, в коммунистических кругах считалось, что Ионеско в достаточной мере разделяет их позицию и потому заслуживает, чтобы его приблизили. Алэн Парюи, автор французских переводов Элиаде, Чорана и многих других румынских писателей, рассказывал, что его отец Андрэ Эрсковитц, член компартии с юных лет, проводил с Ионеско долгие часы, убеждая его также вступить в нее. Разумеется, он потерпел неудачу, поскольку не учел непереносимость для драматурга групповой дисциплины. Поэтому их беседы, как правило, заканчивались в бистро, где за стаканчиком вина они обсуждали самые разные проблемы[819].

1945, 1946,1947 годы были очень тяжелыми для автора «Нет», который уже отчаялся снова стать писателем. К тому же его просьбы, обращенные к Тудору Вяну, оказались безрезультатными. Он уже и не надеялся улучшить свое положение, как в совершенном отчаянии писал Вяну 9 февраля 1948 г.: «Вот уже три года, как я трачу остатки молодости (Ионеско скоро исполнится 40 лет. — Авт.), ожидая, что будут выполнены обещания Михая Рали, что он мне «устроит» должность (лектора во Франции или вакансию в дипломатическом представительстве и т. п.). А он мне все время говорит, что надо подождать — месяц, два, три»[820]. Однако ничего не подворачивается. Надо сказать, Ионеско сам в этом виноват. Его бухарестские друзья поставлены в затруднительное положение, чего он явно не понимает. Их смущенное молчание объясняется следующей поразительной и неприятной историей, приключившейся в 1946 г. Ее главным действующим лицом выступает сам Ионеско; ее последствия сыграют важнейшую роль в его решении остаться во Франции. Но сам драматург осознает все это много позже.