Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов Страница 84

Таким образом генеральное преимущество России перед «окоченелой европейской жизнью» складывалось, как видим, в представлении «национально-ориентированного» интеллигента из трех составных. Во-первых, оно в ее «черном народе, русском, доб­ром и угнетаемом мужике», у которого «выработался ум крепкий и здоровый, зародыш будущей организации». Во-вторых, в самодер­жавии, т. е. в способности царя содрать верхний «немецкий» инсти­туциональный слой «без потрясений, без жертв, даже без усиленной борьбы и шума». В-третьих, сделать все это можно, только отстранив развращенную европейским доктринализмом «образованную часть общества», интеллигенцию.

Вот почему, когда встанет вопрос «за кем идти?», «за Романовым, за Пугачевым или, если новый Пестель найдется, за ним, скажем правду, мы охотнее всего пошли бы за Романовым, если б Романов мог и хотел превратиться из петербургского императора в царя земского». Другими словами, самодержавие предпочтитель­нее даже революции, которой Бакунин посвятил жизнь. При любых условиях, однако, не пойдет «национально-ориентированный» интеллигент 1860-х за последователями Пестеля с их «абстракция­ми» и «доктринами». Уж им-то русский народ никогда «не сможет поручить этого дела, потому что никто в образованном русском мире не жил еще его жизнью». Тем более, что «западные абстракции, кон­сервативные ли, либерально-буржуазные или даже демократиче­ские, к нашему русскому движению неприменимы».

Мы видим здесь просто графически, как из полудекабриста три­дцатых годов превратился «национально-ориентированный» интел­лигент шестидесятых в антидекабриста. Видим, как культ «простого народа» сделал его антиинтеллектуалом и как ухитрился он оконча­тельно мистифицировать проблему свободы. Еще более неожиданно то, как естественно перешел он к панславизму. Ибо для Бакунина, как и для Аксакова (Славянский благотворительный комитет, если помнит читатель, основан был именно в 1860 году), свобода России оказалась каким-то образом привязана к моменту, когда «создастся вольное восточное государство» и «столицей его будет Константинополь».

Пророчество Достоевского (1870-е)

Достоевский глубже и основательней Бакунина. Его аргументация серьезней и, если можно так выразить­ся, глобальней, а рекомендации и прогнозы более конкретны. Пристрастие к самодержавию обосновывается тысячелетием борь­бы православия против католицизма, истинного христианства про­тив Великого Инквизитора, мечты о духовном всечеловеческом «братстве во Христе» против претензии на «механическое, без Бога, устройство жизни». Загадочным образом русское самодержавие оказывается у Достоевского воплощением всечеловеческого брат­ства. Так или иначе современный конфликт перерастает под его пером в конфликт вселенский. Естественно, что реальную его исто­рию начинает он с времен античных.

«Древний Рим первый родил идею всемирного единения людей и первый думал практически ее выполнить в форме всемирной монархии. Но эта формула пала перед христианством — формула, а не сама идея... Пала лишь идея всемирной римской монархии и заменилась идеалом всемирного же единения во Христе. Этот новый идеал раздвоился на восточный, то есть идеал совершенно духовного единения людей, и на западноевропейский, римско-като­лический, папский, совершенно обратный восточному».

Так формулируются два полюса исторической драмы и устанав­ливается ее отрицательный герой, Антихрист — «католичество, про­давшее давно уже Христа за земное владение». Заметьте, что Достоевский не упоминает иосифлянство, проделавшее в России XVI века точно ту же операцию, что и католичество на Западе и лишившееся «земного владения» лишь благодаря петровскому повороту к Европе. Но, продолжает как ни в чем не бывало свою диатрибу Достоевский, католичество, «бывшее, таким образом [каким образом?] главнейшей причиной материализма и атеизма Европы; это католичество, естественно, породило в Европе и социа­лизм».

Итак, пусть исторически и логически некорректно, устанавли­вается, что Антихрист двулик, как Янус, и обе грозные его ипостаси — папство и социализм — едины в том, что «имеют задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа», и потому угрожают самому существованию человечества. Угрожают, конечно, уже давно, но именно сейчас, по истечении 1877 года от рождества Христова (когда, как помнит читатель, рус­ские войска шли на Константинополь), «она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного. Муравейник... подкопан. Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризму, все исповедуемые сейчас гражданские теории, все накопленное богатство, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях...предчувствую, что под­веден итог».

Вот оно, пророчество Достоевского. Наступает для Европы час Апокалипсиса. Время задуматься, как спасать мир. И кто спасет его. Социалисты? Но эти «жаждут муравейника, а пока зальют мир кро­вью». На радость, разумеется, папству, которому они на самом деле служат, хотя об этом и не подозревают. Ибо «католичеству даже выгодны будут резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антропофагия. Тут-то оно и может надеяться поймать на крючок в мутной воде свою рыбку... и очутиться вновь, но уже всецело и наяву, нераздельно ни с кем и единолично земным владыкою и авторитетом мира сего, и тем окончательно уже достигнет цели своей».

И не было бы миру спасения, когда б не выросли на горизонте величественные контуры нового мессии — носителя «восточного идеала», где «в силу духовного соединения всех во Христе... правиль­ное государственное и социальное единение». Для читателя, знако­мого со второй книгой трилогии, сходство с аналогичным пророче­ством Тютчева должно быть неотразимо.

Разумеется, как и у Тютчева, роль спасителя Европы отводится России. И самодержавию. А также православию. Одним словом тому, что «народ русский в огромном большинстве своем православный и живет идеей православия во всей полноте». Вот почему, «когда все рухнет, волны разобьются лишь о наш берег».

Так выглядят противоборствующие силы в драматической кон­сервативной утопии Достоевского, такова их расстановка и соотно­шение, таков его прогноз — накануне Сан-Стефанского договора и, не забудем, Берлинского конгресса. Читатель знает уже, каким сты­дом и разочарованием все это обернулось. Но Достоевский еще не знает. И он продолжает формулировать свою программу спасения «европейского человечества» от кровожадного католицизма и его бессознательного орудия — социалистов.

Что для этого нужно? В первую очередь, самой России очистить­ся накануне Апокалипсиса Европы, разобраться «без европейской опеки с нашими общественными идеалами, непременно исходящи­ми от Христа и личного самосовершенствования». Познакомив­шись с «программой Аксаковых» — и Бакунина — мы уже вполне представляем себе, что именно имеет в виду Достоевский. Освобождение подземных вулканических сил православного наро­да, для чего, естественно, должен быть «содран» и разрушен верх­ний европеизированный слой общества, тот самый неисправимый «чужой народик». А западному социализму — порождению и при­служнику папства — должен быть противопоставлен «наш русский социализм». В том-то ведь и заключается роковая ошибка либера­лов, что «они