Александра Ленель-Лавастин - Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран Страница 82

Жестокая истина такова: до предпринятого Антонеску в 1943 г. изменения курса персонал румынского посольства в Виши ничего не делал для спасения своих соотечественников еврейского происхождения, находившихся во Франции. Во всяком случае, о таких инициативах историкам сегодня ничего не известно. Ионеско, разумеется, на своем невысоком посту не мог сделать ничего. Добавим, что и сам он, учитывая еврейское происхождение его матери, вероятно, боялся оказаться в одном из страшных эшелонов. Тем не менее, если попытка спасения и имела место, вполне возможно, что она была организована именно секретарем по культуре Эженом Ионеско. Выдвинуть эту гипотезу позволяет рассказ Чорана во время собрания в Центре Раши, организованного в Париже в 1980-е годы румынскими эмигрантами еврейской национальности. Историк Матей Казаку рассказывал в этой связи, что во время краткого перерыва он увидел у входа несколько растерянного Чорана, безуспешно пытавшегося отыскать вход в Центр. Попав на собрание, Чоран попросил дать ему слово (что не было предусмотрено программой) и рассказал, как он пытался в 1944 г. вызволить философа Беньямина Фондане из лагеря в Дранси, куда его интернировали как еврея[739]. Чоран уточнил, что с этой целью он связался с «секретарем по культуре» румынского посольства в Виши, у которого были какие-то связи среди немецких офицеров. Затем Чоран посетил одного из них в компании этого таинственного секретаря. Ионеско философ не назвал[740]. Да и как он мог это сделать, если в официальной версии своей биографии, исправленной после войны, драматург утверждал, что никогда не занимал никаких должностей во Франции при вишистском режиме? Однако эта история смутила многих участников собрания: непонятно, о ком могла идти речь, кроме как об Ионеско. Ведь, кроме него, Чоран не сохранил никаких связей с соотечественниками — сотрудниками посольства.

Двойственное поведение будущего драматурга в 1942—1944 годах, разумеется, объясняет разницу между тем, что он пишет о себе в письмах к друзьям, и образом добросовестного чиновника — не сильно усердствующего, но выполняющего свои обязанности в том минимальном объеме, который требуется, чтобы не быть уволенным. В этом отношении важно свидетельство Марианы Сора. На основании бесед того времени с Ионеско у нее сложилось впечатление, что ему не всегда было легко «придерживать язык, удерживаться от того, чтобы не выказать отвращение к проявлениям фашизма, национализма, антисемитизма и тоталитаризма» в его окружении[741]. Супруги Сора некоторое время жили в Гренобле, где у них родился ребенок[742]. Эжен и Родика стали его крестными. Мариана вспоминает о вечеринке по поводу крещения и об Ионеско, который был явно счастлив хотя бы на время покинуть свой вишистский круг. Эжен ощущал крайнее напряжение среди всех этих пронацистски настроенных дипломатов и прочих аналогичных типов, которые там кишели. Он не испытывал особого желания откровенничать на эту тему, но порой у него проскальзывали то раздраженные, то саркастические замечания — в его бесподобном стиле, в котором бешенство переплеталось с юмором[743].

В его письмах Тудору Вяну звучат еще две основные темы: раздражение и жалобы касательно ограничений самостоятельности. «В сущности, — писал ему Ионеско в сентябре 1945 г., — за два года мне с большим трудом удалось пристроить всего лишь несколько стихотворений Тудора Аргези (поэта-символиста, 1880—1967. — Авт.) или Луциана Блага»[744]. Утешение тем более слабое, что Блага был поэтом и философом-архаиком и, хотя он и не подпал под очарование Железной гвардии, его философские размышления об «этническом бессознательном», о румынской стилистической матрице воплощали тот аспект национальной культуры, против которого в течение двух десятилетий боролся Ионеско. Насколько его апология румынской деревни должна была казаться гротескной французам! — жаловался он, и даже заметил: «Кто-нибудь может сказать — и будет прав, — что я занимаюсь контрпропагандой»[745]. Секретарь по культуре, может быть, как раз думал о специальном выпуске журнала «Пиренеи», который готовил. В его отчете от 11 ноября 1943 г. уточнялось, что там были представлены три различных подхода к «румынизму»: европейско-рационалистический (Камила Петреску), мистическо-православный (Нае Ионеску) и мистический неправославный (Луциана Блага)[746]. Несмотря на подобные компромиссы, а может быть, и вследствие них, Ионеско, видимо, был охвачен убеждением, что спасти уже решительно ничего невозможно: «Когда я перечитываю Блага, Элиаде и им подобных, у меня создается впечатление, что у нас никогда ничего не изменится: яростное стремление отделиться от всеобщего, неукротимая враждебность к Западу, новая балканская мифология. Ничего иного. Провинциальная страна. Неспособная присоединиться к большим общностям. Влияние французской культуры оказалось настолько поверхностным!»[747] Любопытно отметить, что в переписке Ионеско также встречаются упоминания о вакансии по кафедре философии культуры Бухарестского университета — т. е. о той должности, на конкурсное замещение которой так и не подал документы Элиаде (как он писал в своем португальском дневнике). Решение последнего, несомненно, порадовало бы Ионеско, который в письме от 20.2.1944 признает, что очень надеется, что кафедра не достанется бывшему вождю Молодого поколения — хотя Константина Нойку он считает «еще опаснее», чем Мирчу Элиаде[748].

Единственной радостью за эти годы было рождение его дочери — «прелестной девочки, неожиданного Божьего дара». Ей всего год и месяц, но у нее уже 4 зуба, гордо сообщает он Вяну в сентябре 1945 г. Девочку назвали Мари-Франс: в честь его матери Марии-Терезы и «в честь нашей духовной родины. Она — дочь Франции»[749]. Блестящий знаток ранних произведений драматурга литературный критик Желю Ионеску сообщает, что в период оккупации и после Освобождения драматург был вхож в румынские демократические литературные кружки, сложившиеся вокруг журналов «Франс-Румани» и «Румани либр»[750]. Не исключено также, что Ионеско был связан с Сопротивлением. В «неопубликованном рассказе», вышедшем в свет уже после смерти драматурга в Экс-ан-Провансе, он сообщает, как, став свидетелем схваток союзников с коллаборационистами в Марселе, опьяненный страхом и вином, он тоже беспричинно в них ввязался — «чтобы показать, что я храбрец, хоть на войне и не был». Тогда он еще не знал, что в это время в Виши у него родилась дочь[751].

Здесь перед нами предстает Ионеско, которого, разумеется, нельзя отнести к числу крупнейших участников Сопротивления, но который прилагает максимум усилий, чтобы сохранить верность самому себе в течение всех этих страшных лет. Несмотря на «морально плохое состояние» и «духовный паралич», которые, по его собственному признанию, Ионеско переживает в течение 1943 г.[752], он в конечном итоге неизменно высказывается в поддержку «того смысла существования, как он понимается французской и гуманистической традицией» и против «безымянных сил»[753]. Его сущностные оценки заблуждений румынской культуры также остаются неизменными. Например, когда в начале 1944 г. журнал «Кайе дю Сюд» обратился к нему с просьбой подготовить специальный выпуск, посвященный современному поколению румынских литераторов, Ионеско намеревался представить два их основных направления. Одно было модернистским, рационалистским и западническим; другое — «популистским, антизападническим, мистическим». Ко второму он отнес Константина Нойку, Мирчу Элиаде и Эмила Чорана[754].

В момент написания Ионеско этих строк (в начале 1944 г.) дипломатическая карьера Чорана была давно завершена; он уже давным-давно проводит время в парижских кафе. В сравнении с теми его сверстниками, кто занимал аналогичные посты в различных румынских дипломатических представительствах в годы войны (например, с его другом детства, симпатичным Букуром Тинку, да и с самим Ионеско), срок деятельности Чорана на дипломатическом поприще удивительно короток — всего 4 месяца! Точнее, Чоран вступил в должность советника по культуре 1 марта 1941 г. и продержался на ней всего лишь два с половиной месяца... Фактически 2 мая 1941 г. в рапорте № 1197 полномочный посол Румынии в Виши Дину Хиотт (тот самый «мрачный тип» из писем Ионеско) требует его отзыва с пеной у рта. Многое изменилось с тех пор, как в ноте, направленной лично Хиоттом во французский МИД 11 марта 1941 г., посол просил «принять уверения в почтении» и «имел честь известить, что на должность советника при культуре вышеназванного дипломатического представительства с 1 февраля 1941 г. назначен г-н Эмил Чоран»[755].