Александра Ленель-Лавастин - Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран Страница 77

Ровно через 20 дней после публикации этой статьи разразился легионерский мятеж. Чоран, таким образом, являлся очевидцем не только самого этого события, но и всего, что предшествовало ему и последовало за ним. В четверг 2 января, на следующий день после выхода статьи о Трансильвании, Михаил Себастьян случайно встретился с ним на улице. Чоран с восторгом поведал ему о своем назначении на должность атташе по культуре в румынское посольство во Франции (на самом деле это была должность советника по культуре). Он явно немного неловко себя чувствовал перед Себастьяном, который подвергался антисемитским преследованиям со стороны легионерского правительства и к тому времени уже не испытывал ничего — ни желания покончить с собой, ни стремления к сопротивлению (так он писал в своем дневнике накануне упомянутой неожиданной встречи). Себастьяна выгнали из журнала, где он был редактором, из адвокатской конторы, работа в которой приносила ему средства к существованию; он провел часть предшествующих месяцев на разгрузке вагонов с лесоматериалами в бригаде, сформированной из направленных на принудительные работы евреев. Чоран «весь сияет», отмечал Себастьян. Автор «Духовного портрета Капитана» оправдывался, как мог, довольно неловко пытаясь и себя выдать за жертву режима. «Ты понимаешь, — сказал он Себастьяну, — если бы я не получил этого назначения, если бы я остался здесь, меня бы отправили на фронт как резервиста. Я как раз сегодня получил повестку. Но я не хотел идти на пункт сбора. А так все утряслось. Понимаешь?» Его гораздо менее удачливый, но всегда отличавшийся поразительным великодушием собеседник мысленно комментировал: «Конечно, я понимаю, дорогой Чоран. Я не хочу быть с ним злым (и особенно здесь — что бы это дало?). Он представляет интересный случай. Это даже больше, чем случай: он ведь интересный человек, исключительно умный, без предрассудков (здесь Себастьян, вероятно, преувеличивает... — Авт.) в котором любопытно сочетаются цинизм и трусость в двойном объеме»[694]. Другая запись — от 12 февраля 1941 г., т. е. сделанная уже после мятежа, — содержит более обескураживающее утверждение. Себастьян писал: «Хотя Чоран и участвовал в мятеже, сохранил должность атташе по культуре, на которую его назначил Сима за несколько дней до своего свержения»[695].

Как понять, какую роль приписывает Чорану Себастьян? Это сделать трудно, учитывая, что на сегодняшний день мы не располагаем никаким иным свидетельством, позволяющим подтвердить маловероятную гипотезу непосредственного участия Чорана в ужасных событиях тех трех дней.

Отношения между легионерами, пытавшимися сосредоточить всю власть, и Антонеску начали портиться с начала декабря. В январе в Бухаресте был убит немецкий офицер — по всей вероятности, сотрудником британских спецслужб. Это убийство послужило предлогом к началу боевых действий. Антонеску отправил в отставку несколько легионерских министров; Легион ответил захватом ряда зданий государственных служб, в том числе префектуры полиции. Заручившись поддержкой Гитлера, визит которому он нанес 14 января, кондукатор тоже стал готовиться к уличным боям. К вечеру 21 января волнения охватили всю страну. В Бухаресте еще до начала столкновений с правительственными частями легионеры решили попрактиковаться на евреях. В тот день, 20 января 1941 г., вспоминал Серж Московичи, робкое солнце освещало обычную уличную толчею. Но с наступлением вечера фашисты и примкнувшие к ним хулиганы расшумелись. Люди старались сохранять спокойствие, но многие устремились на поиски своих близких. «Это было незабываемое испытание. То, что я увидел, навсегда изменило мое представление о людях»[696]. Однако будущий социолог не мог видеть все.

Дело в том, что большинство преступлений, отличавшихся невыразимой жестокостью, произошли в двух основных местах на окраине города. В Жилавском лесу, где более 90 евреев, в большинстве своем раздетых донага, были убиты выстрелом в голову и брошены в снег, и на городской бойне в Страулешти, где евреи (включая пятилетнюю девочку) были подвешены на крюки, как скелеты крупного рогатого скота. На многих трупах были сделаны надписи: «Кошерное мясо». Во многих бедных кварталах, где были сосредоточены евреи — ремесленники и мелкие торговцы, совершались убийства, грабежи, поджоги. Целые семьи вместе с детьми были вырезаны в их собственных домах[697]. В одном из таких кварталов и жил Серж Московичи. Все окна в доме напротив были выбиты. Он вышел на улицу. Его тетушка Анна, еще не разобравшись, что происходит, посчитала, что с его «румынской внешностью» можно было без особого риска выйти купить какие-то мелочи. Выйдя, он обнаружил, что у дома на углу разворочен весь первый этаж. Витрины и двери лавок были заставлены импровизированными баррикадами, улицы быстро пустели. Вдруг неожиданно, как из-под земли, появились люди. «Они шли плотной толпой посреди улицы, размахивая дубинами; некоторые были в форме... Их лица мелькали, как в калейдоскопе; там были и люди средних лет, и студенты, и рабочие крупных заводов, и даже лицеисты»[698]. Они выкрикивали лозунги: «Да здравствует Хоря Сима!» и «Смерть евреям!». Многие выбегали из толпы, чтобы присоединиться к другим группам, которые уже занимались грабежами по наводке добровольных доносчиков. Вечером того первого дня погрома группы распевавших хором легионеров прошли и под окнами Михаила Себастьяна. В ту и последующую ночь Себастьян почти не спал. Не спал и Московичи. Когда он на следующее утро вышел из дома, перед ним предстали здания, словно пострадавшие от взрыва, с черными стенами; продолжались действия мародеров. Третья ночь была ужасной, вспоминал Московичи. Слышалась несмолкаемая стрельба: то армия выступила против Железной гвардии. Рассказ Московичи подтверждал Себастьян — он наблюдал те же события на другом конце города. «Всякий раз, проснувшись, я слышал все одно и то же: оружейную пальбу»[699].

Сотни евреев были подвергнуты физическому насилию и искалечены. Около 300 из них — замучены в здании префектуры, другие — в синагогах (6 из которых были полностью разорены), третьи — в здании еврейской общины. Всего погибло 120 евреев, а более 1200 — испытали насилие, были ранены и ограблены в эти три дня, когда, как писал Московичи, «толпы осадили наш квартал, и, учуяв запах смерти, держали нас в плену нашего собственного страха»[700]. Порядок был восстановлен к утру 23 января. Было арестовано в общей сложности 9300 легионеров, в том числе примерно половина — в столице.

«В определенных пределах погром надолго размыкает жизненные нервы. Он разрушает веру в возможность нормального существования и даже в то, что твоя душа продолжает обитать в твоем собственном теле». Социолог сравнивал возникшее ощущение с тем, которое рождается при невозможности побороть навязчиво звучащую в голове музыку. С этим механизмом невозможно справиться. «Потому что механизм — это и есть самое главное. А его действие, боюсь, может прекратиться лишь со смертью. Я наблюдаю все это у моего друга Исака Шивы, пережившего такое же испытание (в Яссах в июне 1941 г. — Авт.)[701]. Еще и сегодня, каждый раз в конце июня Исака Шиву охватывает смутное чувство беспокойства, словно его тело вспоминает о смертных днях, пережитых в Яссах. Серж Московичи и Исак Шива вместе уехали из Румынии в 1947 г.; оба они провели основную часть последующей жизни в качестве преподавателей Парижской высшей школы общественных наук.

А что же Чоран? После подавления мятежа политическая обстановка оставалась довольно туманной. Утром 23 января моторизованное подразделение немецкой тяжелой артиллерии прошло по калеа Виктореа: немцы совершенно определенно давали понять, что заняли сторону Антонеску На следующий день Себастьян, все еще пребывавший в шоке, спрашивал себя, как отреагировали на происшедшее его бывшие товарищи по Молодому поколению. «Позиция Германии должна была вызвать смертное оцепенение среди сторонников Железной гвардии. Я думаю о Гите Раковяну (журналист и теолог. — Авт.), Хайге Актеряне, Чоране, Константине Нойке, Мирче Элиаде (которому крупно повезло, если он еще в Лондоне)»[702]. Он действительно еще там. Однако гипотеза относительно оцепенения не подтверждается одним обстоятельством: по Бухаресту ходит высказывание Чорана — Себастьяну его передает активист коммунистического движения экономист Херберт Зильбер. «Легион в гробу видал эту страну!» — якобы сказал автор «Преображения Румынии»[703]. Себастьян встретил его на улице через две недели, 12 февраля. Чоран сообщил ему, что решение о его назначении во Францию осталось в силе. Более того, новый режим повысил его жалованье. «Он уезжает через несколько дней. Вот вам и революция!»[704]