Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 75

Но уникальность «греческого» отпущения в том, что оно действовало даже на расстоянии. Например, известен случай, когда некий человек, отправив патриарху в Константинополь крупную сумму денег, получил официальное прощение, которое тот запрашивал для очередного неуемного покойника. Ему сообщили, что оно вступит в силу в определенный день и час. И ровно в указанное время раздался громкий треск костей: все обернулись к трупу и увидели – божественная пунктуальность! – он начал распадаться50.

Впрочем, верить, что Мехмед II, поддавшись «доказательствам», смиренно признал истинность христианства, наивно. Однако подобные «чудеса», пусть и в искаженных пересказах, позволяли Православной церкви сохранять иллюзию власти над мусульманами. Хотя те, в большинстве своем, считали странное поведение греческих покойников местной причудой – следствием сомнительных отношений христиан с дьяволом. А то и вовсе мошенничеством. Церковь пыталась предстать перед османами в определенном свете, но этот образ работал лишь внутри самой православной общины. Как именно?

Прежде всего, внешний вид тела – даже императорского! – мог свидетельствовать, насколько угодны Богу прижизненные решения покойника, особенно политические. Рассказывали, например, что сам Михаил VIII Палеолог после смерти в 1282 году (хотя слухи, конечно, появились позже) не разложился. А что он сделал? Слишком уж симпатизировал Римской церкви. И был за то отлучен51. Разумеется, слухи о его «раздувшемся и нетленном» теле – правдивы они или нет – распускали те, кто после краха всех союзов с Римом был заинтересован в том, чтобы опозорить бывшего императора52.

Стоит упомянуть, что в Османской империи православные христиане составляли миллет – религиозную общину с относительной юридической и административной автономией. Церковь, таким образом, обладала полномочиями даже в вопросах уголовных преступлений. Однако все эти привилегии не могли сравниться с настоящей светской властью. И потому, чтобы обеспечить исполнение своих решений и приговоров, Церковь часто прибегала к «террору» отлучения, которое могло налагаться даже «условно», вступая в силу, если адресат не исполнял предписанное. В сухом остатке звучало это примерно так: «Если не подчинишься – обращу в вампира».

Все это могло выйти за пределы религиозной компетенции и превратиться в вопрос общественного порядка. Вот, к примеру, в других балканских землях, особенно на севере, куда письменная культура еще не проникла, торговые сделки долгое время регулировались не договорами, а клятвами. В случае их нарушения они публично отменялись. Виновного же объявляли клятвопреступником и обрекали на беспокойное посмертное существование: «Клятвопреступник считается немедленно отлученным. Вполне вероятно, что человек при жизни не раз оказывался в таком положении, поэтому у священников есть все основания объявить его вампиром»53.

Но кто мог быть уверен, что ни разу не нарушил обещания за свою скорбную жизнь? Просто хотя бы потому, что не имел на то средств или возможности. Или не сумел выполнить условие, например вместо трех коз отдал лишь две?

Вот почему «кладбища были полны отлученных»54: по некоторым данным, девять из десяти55. Кто-то попадал под анафему за нарушение клятвы или заповеди, а бывало и так, что целые общины подвергались церковному проклятию за – представьте себе – посмертную расправу над бывшими односельчанами без церковного на то разрешения56.

Поскольку с точки зрения Церкви мертвое тело было неприкосновенно, вопрос решался на духовном уровне: снятием отлучения, молитвами и обрядами. В конце XVIII века описан «мягкий» (но все же затратный) способ избавления от возвращенца:

Сначала родственники вриколака уплачивали епископу причитающуюся сумму. Затем они обязаны были накрыть на кладбище богатый поминальный стол (если же они были бедны, расходы ложились на самого обеспеченного человека в округе). Епископ в парадном облачении приказывал мертвецу во имя Бога вкусить предложенную пищу. Если тот отказывался, это доказывало, что покойник действительно мертв, более того, отлучен от Церкви и дух его творит зло. После этого, надев митру, священник разбивал 31 яйцо в чашу, добавлял туда цветы апельсина, муку и вино, перемешивал это миртовой ветвью и семь раз окроплял труп получившимся снадобьем. Затем тело хоронили у всех на глазах, а священник при этом грозил анафемой любому, кто осмелится потревожить могилу. По окончании церемонии епископ с клиром выпивали яичную смесь и приступали к трапезе57.

Яйцо как символ возрождения. Запомним это: такое представление нам еще встретится. Однако, как показывает случай Турнефора, обряды не всегда помогали. И если Церковь создала свою «изощренную» мифологическую категорию – «нетленного отлученного» – внутри более древнего сюжета о «беспокоящем мертвеце», то не стоит удивляться, что люди их путали. И подпитывали народные суеверия богословскими обоснованиями. Когда же случалось, что возвращенец не успокаивался и «угрозы» его не прекращались, те же люди – даже после выполнения всех указаний епископа – сжигали подозрительное тело или топили его в реке58. Иногда с участием священников, которые и сами не вполне понимали, на чьей они стороне59. В идеальном мире такое было бы допустимо – раз уж Церковь сама создала предпосылки. Но в реальном – подобное святотатство каралось новым отлучением, на сей раз – поджигателей. Порочный круг замыкался. Страх возвращал людей к покорности. Церковь бросала камень и прятала руку. Вот почему никто – ни живые, ни мертвые – не мог спать спокойно60.

Так «вампиризация через отлучение» стала instrumentum regni (инструментом власти). Можно, конечно, взглянуть на это и по-иному – как на мотивационный механизм для усиления церковно-административного контроля, чье влияние росло параллельно с расширением юрисдикции Церкви начиная с XV века61. И хотя не все и не всегда шло гладко, угроза посмертной кары имела и практическую пользу: задолго до появления научных методов расследования она служила верным помощником при получении показаний и поимке преступников62. Правда, в редких случаях магия отлучения оборачивалась против самой Церкви: в 1877 году английский путешественник писал, что «вера во вриколакасов широко распространена на греческих островах, в Фессалии, Эпире и Турции» и «иногда священников убивали из страха, что они наложат анафему и отлучат от церкви»63. Лучше уж убийца, чем вампир.

Волки и барабаны

У каждого был шанс стать волком или барабаном. Греческая культура, при всем многообразии своих мифологических представлений, в конечном счете свела возвращающихся мертвецов к двум основным типам: один унаследован (хотя бы в части наименования) от балканской традиции, другой – сшит на заказ богословской мыслью. Конечно, разделение это весьма условно, и в кошмарах прошлого они зачастую неразрывно переплетались. Однако же для ясности картины мы назовем эти два типа. Первый из них – уже упомянутый вриколакас – беспокойный мертвец, которого то и дело замечали за мелкими пакостями: то он бил посуду, то портил мед, молоко и сыр, то воровал скот64. Его появления могли казаться сколь угодно неприятными или пугающими, но они редко приводили к смерти. Он был чем-то вроде полтергейста, только, в отличие от центральноевропейских сюжетов, в греческих землях, по крайней мере с XVIII века, вриколакас утратил часть былой зловещести. Порой его даже считали духом дома. А то и вовсе – бедняга! – он не осознавал, что перешел в мир иной, и продолжал заниматься привычными делами: ел, носил воду, рубил дрова65. В этом он сближался с древними призраками вроде Филиннион, да и с западными привидениями – до (или вне) их богословского осмысления.

Но как же выглядел вриколакас? Точно и не скажешь: спроси сто греков – получишь сто разных ответов. Салентский ученый, большой знаток греческой культуры Антонио Де Феррарис, известный как Галатео, первым в XVI веке предложил латинскому Западу описание этих существ, назвав их «огненными шарами». Вероятно, имея в виду что-то вроде блуждающих огоньков66. В скобках отметим, что за двадцать лет