Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд Страница 7

в 1920-е годы они вызывали недовольство у значительной части населения Германии. Один гражданин особенно остро отреагировал на фильм «Наше море» (Mare Nostrum, 1926) компании MGM, в котором немецкие шпионы топили ни в чем не повинный пассажирский корабль. «Это отвратительная подлость американской кинокомпании – показать такие сцены публике через восемь лет после окончания войны, – сказал этот зритель. – Германские персонажи представлены настолько утрированно и плохо, что от отвращения спирает дыхание… разумеется, в результате весь остальной мир начнет испытывать неприязнь ко всему немецкому. Америка постоянно бросается такими словами, как мир и примирение, но этот фильм – позор для всей американской киноиндустрии»[89].

«Наше море» – один из многих немых фильмов о мировой войне, появившихся в 1920-х годах. Общественное мнение Германии было настроено против этих голливудских постановок. Однако Гитлер по-прежнему молчал. Затем, в ноябре 1930 года, германские цензоры рассмотрели новый военный фильм, который обещал стать самым успешным для своего времени: картину компании Universal Pictures «На Западном фронте без перемен», основанную на одноименном романе-бестселлере Эриха Марии Ремарка[90]. Цензоры сделали несколько сокращений, а затем выпустили его в Германии[91].

С точки зрения Гитлера, этот фильм представлял особую угрозу. Только в прошлом году Йозеф Геббельс посмотрел «Поющего дурака» (The Singing Fool) и заметил: «Я был удивлен тем, как далеко продвинулась технология звукового кино»[92]. Теперь же, в 1930 году, появился фильм, в котором новая технология звукозаписи использовалась беспрецедентным образом. Вот как начинался фильм «На Западном фронте без перемен»:

Это были первые дни войны в Германии, и учитель средней школы произносил речь перед учениками. Он напряженно смотрел на них, театрально размахивал руками, но его никто не слышал – на улице проходил парад солдат, и музыка заглушала голос учителя. Внезапно оркестр затих, и его слова стали отчетливыми. «Мой любимый класс, – говорил он, – вот что мы должны сделать. Ударим со всей мощью. Приложите все силы, чтобы одержать победу до конца года». Он сцепил руки, извинился за то, что собирался сказать, и заголосил: «Вы – жизнь Отечества, мальчики! Вы – железные люди Германии! Вы – герои, которые дадут отпор врагу, когда вас к этому призовут!»[93]

Он был хорошим оратором, в этом мог убедиться каждый. Однако по мере продолжения сцены становилось ясно, что это не просто мастер устного слова, произносящий речь; это фильм демонстрирует особенные приемы, чтобы показать силу ораторского искусства. И сейчас он использовал один из таких приемов: в кадр попал мальчик, неуверенно наблюдающий за учителем. «Возможно, – витийствовал тот, – некоторые скажут, что тебя пока нельзя отпускать, что ты еще слишком мал, что у тебя есть дом, мать, отец, что тебя нельзя отрывать». Пока учитель говорил, фильм показывал мысли мальчика. Вот он впервые пришел домой в военной форме, и его мать разрыдалась, увидев его. В этот момент он услышал голос оратора: «Неужели ваши отцы настолько забыли о Родине, что готовы допустить ее гибель ради вас?» – и вдруг его собственный отец с гордостью посмотрел на него. Фильм вернулся от этой фантазии к мальчику, сидящему в классе, и, очевидно, слова учителя уже убедили его.

Оратор озвучивал сомнения молодых слушателей и вместе с тем подпитывал их надежды. «Разве честь носить военный мундир – это то, от чего мы должны бежать?» – спросил он, когда другой мальчик представил себя в форме в окружении группы девушек. «А если наши юные леди прославляют тех, кто ее носит, разве этого стоит стыдиться?» – сказал он, и камера снова переключилась на второго мальчика, показывая, что и он убеждается в правоте учителя.

Постепенно оратор входил в раж. Камера все быстрее и быстрее переключалась между ним и его аудиторией, и вот, когда учитель безоговорочно поверил в себя, он появился на предельно крупном плане и спросил одного из мальчиков, что тот собирается делать. «Я пойду», – ответил мальчик. «Я хочу пойти», – сказал другой. Вскоре все согласились идти, на радость учителю. «За мной!» – крикнул он. «Записывайтесь сейчас же!» «Больше никаких занятий!» – закричали в ответ мальчишки, и все превратилось в хаос.

«Почти всегда, – писал Гитлер в “Майн кампф”, – я сталкивался со сборищем людей, которые верили в противоположное тому, что я хотел сказать, и хотели противоположного тому, во что я верил. За пару часов нужно было переубедить две или три тысячи человек, удар за ударом разрушить фундамент их прежних мнений, и наконец… передо мной была бурлящая масса, полная самого святого негодования и безграничного гнева»[94].

Описание Гитлером своих ораторских способностей в «Майн кампф» в точности соответствовало тому, что происходило в начале фильма «На Западном фронте без перемен». Эта сцена не только раскрывала силу ораторского искусства, но и разбирала его, анализировала и показывала, как оно работает, словно киноверсия главы Гитлера об устном слове. Да, фильм, безусловно, подтверждал силу живой речи, но вслед за тем рассказывал об опасности этой силы. Мальчики вступили в армию, и в течение следующих двух часов «На Западном фронте без перемен» показывал последствия их решения. Они начали обучение в местной казарме, где их старший офицер, капрал Химмельштос, безжалостно муштровал их и заставлял ползать в грязи. Когда они прибыли на поле боя, то все намочили штаны. Во время первого сражения один мальчик на время потерял зрение, впал в истерику и выбежал на линию огня противника; позже то же самое сделал еще один. Они постоянно голодали и приходили в дикий восторг, когда замечали крыс, которых можно было съесть. Они расстреливали сотни вражеских солдат с большого расстояния и сражались с сотнями других в окопах… Счастливчики, которым удавалось выжить посреди всех этих ужасов, зачастую становились калеками. Со сцены выхода из класса каждый кадр фильма опровергал первоначальное утверждение учителя о том, что война – это благородно, и показывал, что это ад.

А потом одному из немногих оставшихся в живых мальчиков, Паулю Боймеру, дали недельный отпуск, чтобы он навестил родных в Германии. Когда юноша в оцепенении шел по городу, все вокруг казалось другим: магазины были закрыты, улицы пусты, парадов больше не было. Время от времени он видел ужасающие зрелища, например мальчика, сидящего на тротуаре и играющего со штыком, но никак не реагировал на это; он просто продолжал идти к своему дому, а когда мать сказала ему, что он выглядит иначе, он ответил тем же пустым выражением лица. Позже в тот же день Пауль отправился в местный бар, чтобы отец мог показать его друзьям, и с