Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд Страница 68

1933 году различные студии поклялись не нападать в своих фильмах на нацистов и не защищать евреев. С внезапной потерей доходов в Европе кинокомпании только начали переосмысливать первое правило своей политики, теперь же им пришлось пересмотреть второе. Сценарий «Смертельного шторма» вернул еврейского персонажа в американское кино в драматическом ключе. Кроме того, в его тексте содержалась одна сцена – взятая прямо из книги, – которая имела даже большее значение.

Сцена началась так: однажды днем Руди пришел домой из школы и рассказал маме и сестре, что у него возникли проблемы с друзьями. Один мальчик отказался сидеть с ним за партой, а несколько других бросали в него камни. В конце дня директор школы дал ему бланк, который должен был заполнить его отец. Бланк был озаглавлен «Доказательство арийского происхождения» и заканчивался вопросом: «Процент еврейской крови»[874].

Его сестра быстро поняла, в чем дело. Всего несколькими днями ранее она назвала своего отца «неарийцем», и теперь она начала понимать, что этот странный термин относится и к ней, и к Руди. Однако она ничего не сказала, и мальчик решил обсудить этот вопрос с отцом[875].

«Я ведь не еврей, правда, отец? – спросил Руди. – И мать не еврейка, и Отто, и Эрих…»

«Ты прав, – ответил профессор Рот. – Но, Руди, я…»

«Я знаю это, отец, – нетерпеливо сказал Руди. – Для меня это все равно ничего не меняет, так ведь?»

«Да, Руди… С тех пор как к власти пришло новое правительство, это больше не вопрос веры – это расовый вопрос…»

«Что это значит?»

«Это означает, что независимо от того, какого ты вероисповедания, если в тебе есть определенный процент еврейской крови, правительство считает тебя представителем еврейской расы».

«Ты хочешь сказать, что я еврей?»

«С их точки зрения, да…»[876]

На лице Руди появилось выражение ужаса. Профессор Рот понял, что переживает мальчик, и решил рассказать сыну о его корнях. «Я горжусь тем, что я еврей, – сказал он. – Я горжусь тем, что принадлежу к расе, которая дала Европе религию и нравственные законы, многих ученых, а также гениев искусства, литературы и музыки. Мендельсон был евреем, Рубинштейн и великий английский государственный деятель Дизраэли, как и наш поэт Гейне, написавший “Лорелею”»[877].

Но Руди это не убедило, и он взмолился: «Отец, мы должны записать это в формуляр?»[878]

Профессор Рот с сочувствием посмотрел на сына. «Тебе будет нелегко, мальчик мой, – ответил он, – но знать, что ты прав, – это уже половина успеха. Наша раса… пережила гонения. С Божьей помощью мы переживем несправедливость и жестокость этих обескураживающих дней. Нужно склониться перед бурей, но не стыдиться и не бояться».

Наступило короткое молчание. Затем Руди поднял голову и сказал: «Теперь я не боюсь».

«Я знаю, что могу положиться на тебя и гордиться тобой, – сказал профессор Рот. – У тебя есть таланты и качества моего народа – будь им верен… Итак, сначала имя – Рудольф Ульрих Рот…» Затем, согласно сценарию, «он начинает писать, и камера переходит к крупному плану Руди: тот смотрит в мрачное будущее, сначала с недоумением, затем с поджатыми губами и вызывающим взглядом, и экран гаснет»[879].

В начале февраля 1940 года, незадолго до запуска «Смертельного шторма» в производство, Филлис Боттом, написавшей роман, отправили копию сценария. Боттом была чрезвычайно впечатлена прочитанным, но у нее возникли некоторые замечания, и она написала продюсеру Сиднею Франклину.

«Я бы не стала вкладывать в уста Фрейи слово “неариец” вместо слова “еврей”, – написала она. – В первые дни гитлеровского режима, когда происходит действие этой истории, гордые и уважающие себя евреи называли себя именно так… Фрея вскинула бы голову и с гордостью сказала… “Мой отец – еврей!”»

Затем Боттом обратилась к сцене разговора отца и сына. «Руди – немецкий мальчик, – сказала она, – и жаль, что в начале мы показываем не его гордость и преданность отцу, а его стремление скрыть собственное происхождение… Он никогда бы не попросил не быть евреем». Боттом подчеркнула, что этот вопрос еврейской гордости – «главный в книге и главный в сегодняшнем мире»[880].

Тем временем, следуя обычной практике, MGM отправляла копию каждого нового сценария в офис Хейса для проверки. За восемь месяцев Джозеф Брин прочитал в общей сложности шестнадцать сценариев, в том числе тринадцать сценариев фильмов, уже запущенных в производство. За это время Брин не услышал ни слова протеста от германского консула и не написал на студию ни одного своего возражения. Он просто одобрил картину, в которой главный герой выражал гордость за то, что он еврей[881].

Съемки проходили в течение следующих двух месяцев, всего с одним перерывом. По словам Сидни Франклина, «на съемочной площадке всякий раз возникало ощущение, будто это наша маленькая Германия». Я ненавидел сам вид свастики и все, что она символизировала, и по мере того, как продолжалось производство, мне становилось все тревожнее. Однажды я спустился на площадку – к тому моменту мы уже отсняли примерно половину материала – и увидел такую сцену: штурмовики пели песню Хорста Весселя, а некоторые из них набросились на персонажа-еврея и избили его до бесчувствия. Мне стало плохо. Произошедшее на площадке было похоже на ту реальность, о которой я читал в газетах»[882]. Франклин обратился к высшему руководству MGM с просьбой освободить его от обязанностей, и в середине марта его заменил британский продюсер Виктор Сэвилл, еврей по происхождению.

Сэвилл продолжил постановку, и сцена с отцом и сыном была снята. Она длилась всего несколько минут, но, по общему мнению, получилась очень трогательной. Режиссеру Фрэнку Борзаге удалось добиться отличной игры актеров, в том числе Фрэнка Моргана, исполнившего роль профессора Рота[883]. (В предыдущем году Морган играл Волшебника в «Волшебнике страны Оз»[884].)

Затем, в конце марта или начале апреля, актерам было сделано неожиданное заявление. Один из них, Джин Рейнольдс, исполнявший роль Руди, вспоминал об этом так:

«В фильме есть сцена, в которой Руди приходит домой и говорит отцу: “Со мной плохо обращаются в школе; они угрожают мне… потому что я еврей, и я не понимаю”. И отец в этой сцене объясняет ему, что такое быть евреем, рассказывает о наследии и так далее.

Продюсер, как я помню, пришел на съемочную площадку и заявил: “Мы вырезали эту сцену, и обратите внимание, что во всем фильме никто ни разу не сказал “еврей”. Только “неариец”. Никаких “я еврей”, “он еврей” и так далее”. И он произносил все это