Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 68

того, что позже описали австрийские военные в Сербии. Во-первых, отмечал Шерц, заражение происходило среди мертвых. «Архивампир» – это не кто-то вроде Арнольда Паоле, нападающего на людей и скот и запускающего цепную реакцию. Нет, это «тот, кто тайно заражает невинных – взрослых и детей – в самый уязвимый момент, когда они остаются одни, в могильном холоде, чтобы после вершить через них свои злодеяния».

Во-вторых, моравские возвращенцы не всегда несли болезнь и смерть. Зачастую они ограничивались зловредными проделками, как полтергейсты (Poltergeist – от poltern, «шуметь», и Geist, «дух»), что было характерно для народной культуры немецких земель раннего Нового времени. Упоминания об этом встречаются уже у Лютера. Возможно, он же впервые и зафиксировал этот термин. Однако корни подобных представлений можно отчасти найти и у Парацельса61.

Реальность воспринималась буквально переполненной разумными сущностями. Если раньше это были инкубы, нимфы, сильфиды, пигмеи, саламандры, «призраки» и прочие, то теперь – после теологизации и упразднения чистилища – они превратились в капризных бесов, маскирующихся под умерших и действующих сообразно своей испорченной природе. К неудовольствию теологов, живые мертвецы оказались наследниками не только ведьм (связь с ними, кстати, отчасти была навязана), но и тех странных древних природных существ, которых теперь пришлось демонизировать. Лишенные своей законной роли в мифологии Восточной Европы, они возвращались, чтобы досаждать живым на «демоническо-вампирский» лад.

Каковы же были их методы? Они могли являться зримо и лично (visibiliter et personaliter) или, например, в облике животных. И здесь стоит вспомнить о способности к метаморфозам, присущей многим вампироподобным существам: незнакомые звери или животные с необычным поведением считались одержимыми или даже созданными злой силой. Но эти существа также могли давить на грудь и шею, кусать, нападать в темноте, касаться ледяными руками (лапами), дергать за волосы, стучать в дверь и скрываться, шуметь на крышах, высекать искры, прятать предметы, бросать камни, нападать на скот, связывать коровьи хвосты, портить урожай или хлеб, пить молоко или заставлять его скисать. И т. д.62 В этом отношении зло Силезии и Моравии выглядело более «приземленным», чем сербское: здесь панику вызывали не столько смертоносные эпидемии, сколько сама мысль о жизни в мире, который разумен и при этом враждебен. Именно такая идея порождала фантазии о проделках мертвецов, вернувшихся с того света. Будто в основе коллективного психоза изначально был только страх. Корень всего. И уже из него произрастали интерпретации, а порой и бессознательно сотворенные тревожащие явления.

В Силезии и Моравии дискурс о вампирах был менее ориентирован на медицинскую тематику, чем в юго-восточных землях Габсбургской монархии, где, конечно, офицеры тоже сообщали о появлении огромных черных псов или шумах на крышах, но это никого особенно не волновало, поскольку военных интересовали только смерти и заражения63. Проще говоря, вампиризм на юго-востоке был своего рода эпидемией, в ходе которой мертвые утаскивали за собой живых, а на северо-востоке он явился чередой актов подземного бунта, причем не всегда приносящего гибель. Многое зависело от предпочтений рассказчиков. В Силезии и Моравии складывалось впечатление, что это было восстание погребенных, которые через мелкие, но ежедневные пакости стремились изменить баланс власти между мертвыми и живыми. И единственный способ подавить этот начинающийся бунт – превратить кладбище в поле боя.

Для традиционной культуры суд над покойником и его казнь были, в общем-то, естественным делом. Судя по всему, согласно древнегерманскому праву (и не только), мертвецы могли представать перед судом64. Да и сама круентация также могла быть пережитком древних верований. Более того, они, возможно, стали источником вдохновения для всевозможных проверок посмертной активности «живых мертвецов», как, например, собственно вскрытие могилы, осмотр тела на предмет «нетленности», пронзание его острыми предметами, чтобы увидеть: выступит кровь или нет. Это невероятным образом напоминало круентацию, распространенную в тех краях, где с трупами обращались по особым – не всегда письменным – правилам. Живые касались ран умерших. Иной раз вновь вскрывали эти раны. В ответ на подозрения в вампиризме тело должно было дать знак – кровью. Но в этом случае оно свидетельствовало о своей собственной вине, а не о чужой.

Среди известных исторических прецедентов судебных процессов с участием останков, например, суд над папой Формозом – так называемый «трупный синод» (897 год), когда по приказу папы Стефана VI тело его предшественника эксгумировали, допросили и приговорили:

Труп папы, вырытый из могилы после восьми месяцев покоя, облачили в папские одеяния и усадили на трон в зале заседаний. Адвокат Стефана VI встал, обратился к этой жуткой мумии, рядом с которой сидел дрожащий диакон-защитник, и зачитал обвинения. Живой папа в безумной ярости вопрошал мертвого: «Зачем, честолюбец, ты узурпировал апостольский престол, будучи епископом Порто?» Защитник Формоза, должно быть, что-то ответил, если только ужас вообще позволил ему произнести хоть слово. Труп признали виновным и осудили. Синод подписал акт о низложении, предал папу вечному проклятию и постановил, что все, кого он рукоположил, должны быть перерукоположены. С мумии сорвали одежды, отрубили три пальца правой руки (которыми латиняне обычно благословляют) и с варварскими криками выбросили тело из зала. Его проволокли по улицам и под вопли толпы сбросили в Тибр65.

Эпизод, конечно, давний. Впрочем, и в более поздние времена в Центральной Европе казнили посмертно. Чаще всего на скамье подсудимых оказывались самоубийцы, ведьмы, еретики, а также те, кто умер в тюрьме, не успев отбыть назначенный срок66. Шерц, однако, обходит это молчанием, отмечая, что, несмотря на старую максиму mors omnia solvit*, посмертные казни все же допускались за тяжкие преступления. Прежде всего за цареубийство – как в знаменитом случае с Оливером Кромвелем. А также за содомию, считавшуюся угрозой общественному порядку. Например, в Милане известен случай, когда мужчина выдавал себя за женщину, вступал в связь с мужчинами и даже два раза вышел замуж. Но когда после смерти его истинный пол раскрылся, ему отказали в погребении и, дабы преступление не осталось безнаказанным, предали его тело огню67.

Таким образом, организация «судебного процесса» над мертвецом никого особо не шокировала, тем более церковников, знакомых с процессами канонизации, которые, конечно, проводились с совершенно иной целью, но также касались усопших и включали осмотр их останков68. Проблема была в другом: в Силезии и Моравии сожжение тел рассматривалось не как санитарная мера, а как полноценное судебное наказание, не имевшее между тем никаких юридических оснований. Другими словами, если под землей находили ведьму – ее сжигали. И за это никому ничего не было. То же самое, если доказывали, что призрак, тело которого подвергли наказанию, при жизни был злодеем. Так продолжалось до начала XVII века. В итоге дошло до того, что клеймили всех подряд – и даже тех, кто при жизни не совершал ничего такого, чтобы заслужить репутацию негодяя, как, например, сапожник из Бреслау или колдун Кунце. Но как оправдать репрессии теперь, когда с распространением веры в посмертную магию и созданием «фабрики вампиров» стали сжигать тела объективно невинных (при жизни) людей? На каком основании разрушали могилы и уничтожали останки мужчин, женщин и детей, которые при жизни не сделали ничего, чтобы заслужить такое надругательство? Как наказывать тех, чьи души, по мнению лютеран, находились неведомо где, а по мнению католиков – исключительно в чистилище? И зачем клеймить позором семьи этих несчастных, вдобавок заставляя родственников участвовать в ритуале и оплачивать все расходы? Шерц призывал не медлить и экзорцизировать мятежные трупы, чтобы изгнать демонов. Ведь, по сути, материальный огонь никак не мог повлиять на духовную природу Сатаны и ему подобных.