Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд Страница 62

части сложной генеалогии правящего дома. Здесь встретятся знаменитые и менее известные имена – от жены Августа Ливии Друзиллы (чьи злодеяния вновь получили известность благодаря актрисе Шан Филлипс, сыгравшей ее в сериале BBC «Я, Клавдий» 1976 года) до Мессалины (третьей жены Клавдия, которая, как поговаривали, подрабатывала в борделе) и Октавии (добродетельной первой жены Нерона, которой было суждено увидеть, как умирают самые близкие и дорогие ей люди). Но чем они занимались на самом деле? Насколько значимыми они были? И какими они представали на портретах – античных и более поздних? Мы уже видели, что переход к единоличному правлению сопровождался революционными изменениями в изображении новых политических лидеров (императоров и их наследников); не коснулось ли это и женщин? Что мы узнаем, если обратим на них внимание? В конце главы мы подробнее остановимся на Агриппине Старшей и Агриппине Младшей: одна – несмирившаяся мученица, другая – жена Клавдия и мать Нерона, в итоге убитая и расчлененная. Также мы встретимся с еще одной Агриппиной, героиней знаменитой спорной картины Рубенса – последний случай ошибочной идентификации в этой книге.

Женщина и власть?

Такого понятия, как «римская императрица», не существовало, но полностью избежать этого слова практически невозможно: признаюсь, что несколько «императриц» проскользнут на последующих страницах. При этом различные почести, оказываемые самым важным женщинам при дворе, включая титул «Августа» (женский эквивалент титула «Август»), предполагают определенную общественную известность. Первой из них была Ливия Друзилла: после смерти мужа она стала официально именоваться «Юлия Августа»[488] (я полагаю, в то время это вызывало почти столько же путаницы, как и сейчас), а ранее в одном «абсурдно гиперболическом» стихотворении ее назвали Romana princeps (что не так уж далеко от «королевы»).[489] Тем не менее, если отбросить поэтические преувеличения, официальной должности императрицы-консорта[490] не существовало, и уж точно женщина не могла сама занять трон. Когда мы говорим о женщинах из императорской семьи, мы подразумеваем пеструю меняющуюся группу императорских жен, матерей, дочерей, сестер, кузин и любовниц, обладавших разной степенью влиятельности и значимости, однако не имевших какого-либо официального статуса в этой иерархии.

ТАБЛИЦА 2

При этом римские писатели наделяли этих женщин из императорской семьи значительно большей властью, нежели аналогичных представительниц элиты в более ранний, республиканский период. Насколько это соответствовало действительности, установить трудно. Я подозреваю, что Ливия и другие женщины из императорской семьи сильно бы удивились, узнав, какое влияние им приписывали писатели Античности и Нового времени и со сколькими неудобными соперниками они расправились, если верить литературе (безусловно, в мире, где смертельный случай перитонита невозможно отличить от отравления, так что слухи расцветали пышным цветом). Но правда это или нет, подобное восприятие женщины, приближенной к властителю, напрямую связано со структурой единоличного правления.

Прежде всего, любая придворная культура, подобная императорскому Риму, предполагает влияние людей, близких к главе государства. Это власть близости, и она принадлежит тем людям, которые могут обратиться к императору – потому что разговаривают с ним за едой, бреют ему бороду или (что еще лучше) делят с ним постель. В какой-то мере, конечно, подобная близость обеспечивает власть, и именно это лежит в основе старого клише, называющего женщин «властью за троном». Однако женщины также являются удобным средством объяснить странности, непоследовательность и чудачества в решениях императора – отсюда и преувеличение их влияния. Приход автократии означал, что власть сместилась: с республиканского форума и из здания сената, где велись открытые дискуссии, она перешла в потайные коридоры и внутренние покои императорского дворца. Никто за стенами дворца не знал, как или кем в действительности принимаются решения.[491] Универсальный способ оправдать правителя – обвинить во влиянии жену, мать, дочь или любовницу: «Он сделал это, чтобы угодить Ливии», или Мессалине, или Юлии Мамее, или кому угодно еще. Современные СМИ иногда прибегают к тому же приему, пытаясь объяснить кухню Белого дома, британского правительства или британской королевской семьи (вспомните Иванку Трамп, Шери Блэр или Меган Маркл).

Однако в Риме к этому добавлялась решающая роль женщин в стратегиях династического престолонаследия. Попросту говоря, их ключевая роль в производстве законных наследников лежит в основе двух кардинально различных женских типов, доминирующих в античных текстах и нашем воображении. С одной стороны, это те, которые строго следовали династическим правилам, рожали наследников и поддерживали передачу власти. С другой – и они гораздо более заметны сегодня – такие фигуры, как Мессалина или Ливия, владевшие искусством отравления (традиционное женское преступление – скрытное, коварное и бытовое, смертельно извращенная форма кулинарии). Их поведение угрожало нарушить порядок престолонаследия – посредством прелюбодеяния, кровосмешения или опасного стремления продвигать собственных детей, целенаправленно устраняя их соперников.

Это означает, что обвинения в половой распущенности, которые часто бросали в сторону женщин императорских семей, могут отражать то, что они вытворяли – но это вовсе не обязательно: большинство людей того времени достоверно знали о сексуальной жизни Мессалины не больше, чем мы. Такие обвинения, безусловно, демонстрируют одну из болевых в идеологическом плане точек в системе римского престолонаследия (как и в любой патриархальной структуре): как регулировать половую жизнь тех, чья цель – рождение законных наследников, и как императору справляться с тревожной мыслью, что «его» дети в действительности могут быть не «его» (в те времена уверенности в этом не могло быть в принципе). Дополнительную напряженность придавал такой факт: в течение первых ста с лишним лет империи наследником не стал ни один родной сын. Веспасиан оказался не только первым императором, который, по всеобщему мнению, умер естественной смертью в 79 году, но и первым императором, передавшим трон родному сыну.[492]

Именно эти тревоги лежат в основе знаменитой фразы (уже почти поговорки), которую я использовала для названия этой главы: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений».[493] Она восходит к случаю, произошедшему в начале карьеры Юлия Цезаря, когда он был еще молодым амбициозным политиком – за пару десятилетий до его диктаторства. Жена Цезаря – в то время ею была Помпея – проводила религиозный ритуал, где разрешалось участвовать только женщинам. Вдруг стало известно, что в дом проник мужчина. Ходили слухи, что дело в любовной интрижке: якобы у этого человека был роман с Помпеей. Цезарь заявил, что не подозревает жену, но тем не менее развелся с ней, потому что жена Цезаря должна быть вне подозрений.[494] Похожее беспокойство (хотя в более неопределенной форме) прослеживается в разных историях о смерти Августа. По зловещей версии, с которой мы уже знакомы, императора убила его