Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 61

Но даже и все это вместе не значит, что Ранфт отрицал любые посмертные проявления, потому как по-настоящему в его понимании мертвецы кусаются – и еще как! «Вся природа полна сокрытых сил», – заявлял теолог128. Просто для него нахцереры и вампиры были естественным феноменом, а не «дьявольщиной». И к тому же одной из его целей была полемика с католиками. Они, мол, любое странное явление готовы объявить чудом и приписывают божественному вмешательству даже самые периферийные события: «Паписты, без сомнения, сочтут за „божественное чудо“ жевание и пожирание мертвецами саванов в могилах и уж наверняка придумают, какие доктрины доказать этим явлением»129. Здесь он, конечно, преувеличил. Но если отбросить его неприкрытое злорадство, то в чисто феноменологической перспективе способ действия пожирателей саванов (а значит, и вампиров) не так уж отличался от modus vivendi католических святых, чьи тела зачастую оставались нетленными и – значительно реже, но все же – проявляли посмертную активность. Вспомним верование, обсуждавшееся даже среди лютеран: будто святая Екатерина Болонская, то есть аббатиса Катерина Вигри, восседающая на троне (какой ее и сегодня можно увидеть), не только идеально сохранилась, но и отращивала ногти и волосы, которые потом среза́ли для создания реликвий130.

Крайние случаи? Конечно. Но суть «вампирских повествований» оставалась неизменной: главный герой – труп, настолько нетленный, что кажется живым, и его присутствие непременно влияет на общину. Приносит ли этот мертвец добро или зло? Зависит от точки зрения. Но тогда разумно было бы спросить: не имеем ли мы дело с одним и тем же явлением, по-разному трактуемым разными культурными традициями? Что, если жующие ведьмы, вампиры и нахцереры – это и есть святые? Или, точнее, святые – это жующие ведьмы, нахцереры и вампиры?

И почему-то никаких сомнений не вызывает то, что со временем католики дали бы достойный ответ. Ну а пока Ранфт доказывал, что материя обладает собственной жизнью, вегетативной системой и даже чувствительностью, легко объясняя этим нетленность тел, а также рост ногтей и волос. И бороды. Да что там – и новой кожи. Отсюда, кстати, и посмертные эрекции, вроде той, какую у Петара Благоевича наблюдал Фромбальд, постыдившийся написать об этом прямо. Мир, по Ранфту, был окутан «атмосферой», обеспечивающей «связность всей природы [totius naturae cohaerentia]». Ту самую, что соединяла все со всем. И именно здесь он пускался в объяснения, уходящие корнями в теории Парацельса – Гельмонта, звучавшие, впрочем, вполне привычно для оккультизма той эпохи, где идея «двойника», способного совершать действия на расстоянии, считалась данностью. Ведь вампир – это всего лишь нахцерер под другим именем, и на живых влияло не что иное, как его фантасмагорическая эманация.

Будто сон мертвецов нарушался кошмарами, которые покидали могилы и улетали в «атмосферу». Туда, где они встречали живых.

Кто появится в моем воображении, тот умрет!

Причина «жевательных» и вампирических явлений крылась в воображении и живых, и – прежде всего – мертвых. Это воображение приобретало самостоятельные формы, похожие на ночные кошмары. Порождать чудовищ. Подобно тому как живой, желая другому добра или зла, способен влиять на него оккультным образом, так и умирающий, охваченный сильной эмоцией, может силой воображения действовать через «атмосферу», которая сохраняет его магические эманации даже после смерти131. Ранфт поясняет:

Эти силы, пробужденные интенсивным воображением, не прекращают действовать и после смерти человека, покуда им ничто не препятствует. Так и происходят все те явления умерших, которые вскоре после кончины приходят к живым во сне; равно как и то, что близкие покойного вскоре следуют за ним. Здесь уместно вспомнить слова Парацельса из «Фрагмента о силе воображения»: «Нетрудно догадаться, что творится в воображении беременной женщины, когда, брошенная в родах и лишенная помощи, она умирает в муках от чумы. И если она подумает: „Раз мне и моему ребенку суждено погибнуть, пусть тогда и все прочие умрут с нами“, – это несомненно, породит ядовитый миазм, который повторно поразит живых». Стоит упомянуть и наблюдение Яна Марка Марци из Кронланда о крови, сочащейся из трупа убитого в присутствии предполагаемого убийцы. В «Возрожденной древней философии» он пишет: «Невинный может быть оклеветан, если умирающий ошибочно считает его виновным в своих страданиях и заканчивает жизнь с этой мыслью. В Праге я знал четырнадцатилетнюю девушку, убежденную, что ее отравила другая женщина. Девушка скончалась в судорогах от столбняка. И когда через два дня на похоронах появилась та, кого она подозревала, кровь тут же хлынула из ноздрей покойницы»132.

Мертвые, согласно учению Парацельса, влияют на живых. И если, как та пражская девушка, они ошибались в своих врагах, то после смерти, посредством круентации, могли несправедливо обличить невинного, обвинив того, кто был убийцей лишь в их больном воображении. Примечательно, что, хоть Ранфт и отрицал преобладание женщин среди возвращенцев, в ключевых примерах он ссылался именно на них. Вот еще одно из его наблюдений: «Женская злоба порой так велика и глубока, что ее невозможно осознать в полной мере»133. Впрочем, культура, которая считала женщин эмоционально неустойчивыми, сделала их заодно идеальными кандидатами в посмертные призраки, наравне с грешниками и суеверными. Ибо все они, хоть и не всегда были злыми, все же обладали слишком возбудимым воображением и слишком часто доверяли ему. А это уже не так и благодетельно, по мнению Ранфта. Ибо зло таилось именно в мыслях. В фантазиях.

Книга Ранфта имела настоящий успех. Вместе с тем ее и жестко критиковали, называя сочинением богослова, который играл в знатока природы, опираясь на уже давно отвергнутые источники. Однако он был не единственным, кто объяснял новые вампирские явления с оглядкой на идеи Парацельса. Другие тоже задавались подобными вопросами: не «симпатический ли то эффект, будь он дьявольским или связанным с астральным духом»?134 Или сочетание всех причин?135 Но спор этот шел не между последователями Парацельса и их противниками, а внутри лютеранства: между ортодоксами и пиетистами. Как отмечает историк Хайнц Дитер Киттштайнер, «лютеранин-ортодокс видит причину бедствий в физических явлениях, вызванных Сатаной», тогда как «пиетист сосредоточен на моральном влиянии дьявола на души»136. Ортодоксы отчасти приняли трактовку Ранфта, в которой все объяснялось влиянием внешних сущностей, пусть и воображаемых, но существующих отдельно, одушевленных дьяволом137. Хотя дьявол в этой системе мог даже утратить серный дух, сделавшись просто злой природной силой138. Пиетисты же искали зло в душе человека139. Эпидемия, говорили они, поражает тех, кто живет в суеверии и грехе140. И вампиризм в этом случае становился духовной виной живых141. А значит, костры были бесполезны и спасти могло лишь покаяние142.

Для Ранфта эти возвращенцы были реальны, хоть они и сотканы из снов. Хотя в сложных случаях он не исключал и сожжения трупов (но не их фантасмагорических проекций в «атмосфере»)143. Главным же средством борьбы с нечистью была правильная смерть: умирающему подобало избегать сильных эмоций, а окружающим следовало попрощаться с ним заранее, расставшись, так сказать, на добром слове. После смерти это стало бы сложнее. Проще говоря, уйти нужно было благостно – в согласии с собой и другими (и не столько из любви, сколько из страха последствий)144. Если же возвращение уже случилось, следовало сохранять спокойствие, потому как мысли и энергия мертвых влияли лишь на тех живых людей, чье воображение было «возмущено». Это подтверждала и медицина того времени: неспокойная душа открывает