Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум Страница 61

например, в XVIII столетии, ставшем «золотым» с точки зрения появления «героев-бандитов». Исследователь-марксист связывает это с переходом от докапиталистического общества к капиталистическому, при котором «общественная трансформация может полностью разрушить тот тип аграрного общества, который порождал бандитов, тот тип крестьянства, который их подпитывал».

«За последние два с половиной столетия способность осуществлять физический контроль все более концентрировалась в так называемых территориальных или национальных государствах, которые претендовали и, посредством аппарата государственных чиновников или людей, получивших от них разрешение, реализовали практически полную монополию на власть над всем, что происходило в их границах.

Центральный государственный аппарат дотягивается до каждого конкретного человека на национальной территории, а каждый взрослый гражданин, по крайней мере в демократических государствах, обладая правом голоса, дотягивается до национального правительства, влияя на него своим выбором. Сила подобной власти колоссальна — гораздо больше, даже в либеральных демократиях, чем у величайших и наиболее деспотичных империй прошлого, существовавших до XVIII века. Именно эта концентрация власти в современных территориальных государствах практически уничтожила сельский бандитизм», — пишет Хобсбаум.

Рассуждая о феномене социального бандитизма в конце XX века, он признавал, что общество вновь столкнулось «с теми историческими условиями, в которых процветает локальный или глобальный бандитизм». К этому, по мнению Хобсбаума, «привело стремительное разрушение государственной власти во многих частях света, а также заметная потеря способности даже некогда мощных и развитых государств поддерживать уровень законопорядка, установленный ими в XIX и XX веках». В качестве примера он приводил ситуацию в Чечне, где во время сепаратистской герильи возникали персонажи вроде Руслана Лабазанова, которого сравнивали с Робин Гудом, да и многие полевые командиры также были выходцами из сельской местности.

Если брать другой кусок планеты, то нельзя не сказать о Латинской Америке, в некоторых странах которой криминал играет куда более значимую роль, чем даже в России 1990‑х годов. Например, в Мексике, где картели контролируют и регламентируют жизнь целых провинций, регулярно убивая представителей официальной власти, или Эквадоре, который с 2018 года столкнулся с небывалой волной насилия, а в 2024 году там фактически началась война с группировкой «Лос Чонерос».

Глобальная «правая волна» в мире — от победы Дональда Трампа на президентских выборах в США и электоральных успехов ультраконсервативных сил в Европе до исламистского ренессанса на Ближнем Востоке, — грозит откатить мир если не к новому средневековью (которое по Хобсбауму завершилось на планете лишь в середине XX века), то ввергнуть в глобальную волну реставрации. Демонтаж социалистических завоеваний и связанных с ними компромиссов, социальный откат от модернистского курса и международной архитектуры, отстроенной после Второй мировой войны, в свою очередь, грозит ввергнуть (а кое-где, как, например, в Афганистане и Ближнем Востоке, или той же Латинской Америке, уже вверг) общество в состоянии новой архаики. Такая ситуация, в определенной мере, будет питательным бульоном и для обычного бандитизма, и, возможно, для социального — как реакции приходящего в упадок и распадающегося общества. Даже если эта волна в исторической перспективе будет небольшой, связанный с ней регресс вполне может дать о себе знать новыми историями о «героях-разбойниках». Хотя (если ядерной или глобальной техногенной и гуманитарной катастрофы удастся избежать) говорить о грядущем массовом окрестьянивании человечества не приходится. Поэтому социальный бандитизм, при всех издержках и вызовах, остается явлением больше историческим.