Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг Страница 6

рост оказался поглощен увеличением численности населения на 0,9% в год, или чуть менее 25% в поколение[19]. Так, у четырех пар среднего возраста до половой зрелости доживало около десяти детей вместо восьми. А при благоприятных условиях этот показатель мог быть еще выше. Например, численность британских колонистов в Северной Америке, где не было желтой лихорадки, каждые сто лет увеличивалась в четыре раза и без особой медицинской помощи. Здесь у четырех пар вполне могло выживать не десять, а четырнадцать детей. В этом случае даже рост технологических возможностей на 0,45% в год не мог побороть «мальтузианского дьявола». И поэтому в 1870 году мир оставался отчаянно бедным. Более 80% населения по-прежнему в поте лица работали на земле, обеспечивая продовольствием в первую очередь самих себя. Средняя продолжительность жизни почти не выросла. В 1870 году на человека приходилось 5 унций меди, в 2016 году – 5 фунтов. Производство стали на душу населения за этот же период выросло с 1 фунта до 350 фунтов.

Должен ли был рост технологий продолжиться теми же темпами в 0,45% в год? Все предыдущие периоды расцвета в истории человечества заканчивались очередной стагнацией или, что еще хуже, Темными веками. Дели разграбили в 1803 году, Пекин – в 1644 году, Константинополь – в 1453 году, Багдад – в 1258 году, Рим – в 410 году, Персеполь – в 330 году до н. э., Ниневию – в 612 году до н. э. Почему имперский Лондон должен был избежать этой участи?

Экономист Уильям Стэнли Джевонс в 1865 году в книге «Угольный вопрос» (The Coal Question) предсказал, что через поколение в Великобритании закончится легкодоступный уголь и остановятся заводы7. Никто не верил в Британскую империю больше, чем Редьярд Киплинг. Но даже он к 60-летию восшествия на престол королевы Виктории в 1897 году писал о неизбежном падении Лондона: «За неистовое хвастовство и глупые слова – / Помилуй, Господи, народ Твой!»8

Таким образом, без дальнейшего ускорения экономического роста мир действительно мог бы навсегда превратиться в стимпанк[20]. Возможно, в 2010 году численность населения планеты достигла бы все тех же семи миллиардов человек. Но большинство жило бы так же, как в 1800–1870 годах. Если бы технологии застряли на уровне 1910 года, то самолеты оставались бы диковинкой, а утилизация конского навоза – главной заботой городов. Не 9%, а 50% людей жили бы на $2 в день, а 90% – менее чем на $5. Средний размер ферм был бы в шесть раз меньше, чем в 1800 году, а элита жила бы как современный средний класс на «глобальном Севере».

Но ничего из этого не произошло. А что произошло, так это ускорение инновационного роста после 1870 года.

Его темпы выросли в четыре раза и достигли нынешних 2,1% в год. Технологии наконец-то начали опережать рост населения. А затем в богатых странах оно даже стало сокращаться: люди стали достаточно обеспеченными, чтобы рожать меньше.

Период с 1870 по 1914 год стал, как выразился в 1919 году Джон Кейнс, «экономическим Эльдорадо» или «экономической утопией»9.

И в 1914 году мир оказался причудливой смесью современности и старины. Великобритания сожгла тогда 194 миллиона тонн угля – всего в 2,5 раза меньше, чем ее энергопотребление сегодня. Американские железные дороги перевозили пассажиров в среднем на 350 миль на одного жителя страны, сегодня авиаперевозки составляют три тысячи миль на одного гражданина. При этом всем в Европе сохранялось господство аристократии, считающей себя потомками рыцарей и королей.

По сравнению с прошлым это была почти утопия. Реальная заработная плата неквалифицированных рабочих вдвое превысила уровень 1870 года. Такого не наблюдалось со времен перехода к земледелию.

Почему же после 1870 года прогресс ежегодно достигал того же уровня, что каждые четыре года с 1770 по 1870 год? (Или каждые двенадцать лет – с 1500 года по 1770 год? Или каждые шестнадцать лет – до 1500 года?) Как то, что начиналось в Европе, стало мировым явлением (хотя и неравномерным)?

Во второй главе мы обсудим это подробнее. А сейчас могу сказать, что ключевым фактором стало появление промышленных исследовательских лабораторий, крупных корпораций и глобализации. Последняя превратила мир в единую рыночную экономику, которая сама начала решать возникающие проблемы. И самая большая из них – как обеспечить ускорение темпов экономического роста. Лаборатории и корпорации позволили таким людям, как Томас Эдисон и Никола Тесла, сосредоточиться на изобретениях, не тратя времени на менеджмент, маркетинг и поиск сотрудников. Это существенно изменило ситуацию: технологии стали разрабатываться и внедряться рационально, планомерно и профессионально.

Было ли развитие до 1870 года необходимым и неизбежным? В истории многое могло сложиться иначе. Мы – продукт в равной степени того, что произошло и не произошло. История пестрит возможными «могло бы быть». Например, если бы 15 февраля 1933 года Лилиан Кросс не сбила сумочкой прицел убийце Джузеппе Дзангару, то его пуля попала бы не в мэра Чикаго Антона Чермака, а в президента Франклина Делано Рузвельта. И история США пошла бы другим путем. Но появление промышленных исследовательских лабораторий не было делом рук одного человека. Это результат долгих лет совместной работы множества людей. Неотвратимый? Нет. Но с годами вероятность подобного исхода становилась все выше.

Кажется, этот процесс мог бы пойти по-другому, но мы не можем ясно представить, как именно и какие могли бы быть альтернативные результаты. Как отмечает историк Антон Хоус, любой ткач из 3000-х годов до н. э. мог бы облегчить свою работу, если бы изобрел летающий челнок. Но этого не случилось до 1773 года и Джона Кея[21], который не обладал особыми знаниями и не использовал новые материалы. Он просто добавил «два деревянных ящика по обе стороны для ловли челнока… [и] струну с маленькой ручкой, называемой киркой». Хоус удивлялся, насколько проста эта инновация. По сравнению с этим исследовательские лаборатории и корпорации казались сложными и трудно постижимыми10.

Для распространения и преобразования мира лабораториям и компаниям требовались ускорители. И главным из них стала глобализация.

До 1700 года, то что мы назвали бы «международной торговлей» сводилось к обмену ценных товаров (пряности, шелка, стальные мечи, фарфор, олово и т. п.) на драгоценные металлы. Иногда перевозились и продукты питания, например, пшеница из Египта и Туниса в Рим или рис из одних районов Китая в другие. Существенную роль играла и торговля рабами: людей вырывали из привычной среды и превращали в дешевую рабочую силу. Эта торговля имела значение, в первую очередь для комфорта элит, но не была существенной силой, формирующей экономическую жизнь (за исключением тех, кого поработили торговые сети доиндустриальной революции). То, что мы назвали бы «международнаяй торговлей» составляло в лучшем случае 6% от глобальной экономической жизни: около