Очерки по истории советской науки о древнем мире - Иван Андреевич Ладынин Страница 58

может быть опять поздно, и с нами в науке случится то же, что в известной мере случилось в нашей пропаганде на Ближнем Востоке, где представитель соответствующих организаций мне с горестью говорил, что там все гандикапировано Англией и Францией. Англия и Франция находятся с нами в дружеских отношениях. Это хорошо, но не все они знают, что у нас делается, и не могут все работы, которые мы могли бы выполнить, за нас исполнять» [880].

Тенденция, в русле которой И. Ю. Крачковский высказал данное предложение, очевидна: это забота и о большей открытости отечественной науки внешним контактам, и о пропагандистском присутствии СССР на Ближнем Востоке с четким пониманием различия в этом регионе советских и западных интересов. Cложившуюся на тот момент политическую конъюнктуру должен был хорошо представлять себе и Коростовцев – ученый секретарь Отделения истории и философии АН СССР [881], скорее всего принимавший участие в подготовке совещания 1 октября 1943 г.

К 1943 г. Михаил Александрович Коростовцев был ученым-египтологом с уже прочно сложившимися исследовательскими интересами. Во второй половине 1930-х годов он защитил под руководством В. В. Струве в Ленинградском отделении Института истории (ЛО ИИ) АН СССР кандидатскую диссертацию «Рабство в древнем Египте в эпоху Нового царства» [882]. Далее, судя по наметкам его научного руководителя, Коростовцев должен был работать над расширением тематики своего диссертационного исследования, чтобы «дорастить» его до уровня докторской диссертации [883]. Однако он основательно изменил свою тему и в июне 1943 г. защитил на базе исторического факультета МГУ докторскую диссертацию «Письмо и язык древнего Египта».

Вместе с тем еще с 1921 г. М. А. Коростовцев сотрудничал с органами госбезопасности: весной 1921 г., после «советизации» Грузии, он пошел на службу в Грузинскую Чрезвычайную комиссию, вскоре уволился оттуда, но его сотрудничество с местными органами ГПУ – ОГПУ – ГУГБ НКВД СССР продолжалось, в том числе и в середине 1930-х годов в Ленинграде. Он немало тяготился этим вынужденным сотрудничеством, если судить по досадливым упоминаниям даже в его служебной автобиографии о помехах, которые создавало ему это сотрудничество, в научной работе [884].

После нападения Германии на СССР его мобилизовали в Красную Армию (7 июля 1941 г.), но менее чем через год, 15 мая 1942 г., он был демобилизован и направлен в Институт истории АН СССР в Москве на должность ученого секретаря [885]. С сентября 1943 по январь 1944 г. он был ученым секретарем Отделения истории и философии АН СССР [886].

Мы не располагаем достоверными свидетельствами этого, но, возможно, сама работа Коростовцева на ответственных административных должностях в системе АН (ранее, в конце 1930-х годов, Коростовцев также был ученым секретарем ЛО ИИ [887]) была связана именно с «доверием» к нему «органов», их убежденностью в его лояльности, считавшейся доказанной на деле. Вероятно, этим же объясняется и решение о направлении состоявшегося и успешного ученого в лучшем случае на смежную с его интересами должность корреспондента ТАСС в Египте.

Работа Коростовцева в этом качестве началась в ноябре 1943 г.[888] Порученная ему миссия явно не сводилась к корреспондентской работе, как видно из прямого указания в справке Комитета партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС, составленной в 1960 г. в связи с восстановлением Коростовцева в партии: «…Коростовцев, работая корреспондентом ТАСС в Египте, поддерживал связь с резидентом, поручения которого выполнял…» [889]. Однако лично для Коростовцева ценность представляло знакомство со страной, древней культурой которой он занимался. В переписке, ведшейся М. А. Коростовцевым с коллегами и научными учреждениями в СССР, много говорится о направлениях его научной работы и о контактах с зарубежными учеными. Об этом уже шла речь в публикации одного из авторов настоящей статьи [890]; ниже к данным сюжетам мы будем обращаться только в меру необходимости. Более целенаправленно нам хотелось бы остановиться на судьбе предложения об организации своего рода представительства советской академической науки в ближневосточном регионе, которое было «озвучено» И. Ю. Крачковским и горячим сторонником которого был Коростовцев.

Если верить упоминанию в более позднем документе, составленном Коростовцевым, сам вопрос об установлении научных связей со странами Ближнего Востока был инициирован во время заседания 1 октября 1943 г. его докладной запиской (в архивных материалах она нами не обнаружена) [891]. По-видимому, в начале ноября 1944 г. Коростовцев направил из Египта в АН СССР (вице-президенту В. П. Волгину и академику-секретарю Президиума АН Н. Г. Бруевичу, с копией академику В. В. Струве) «Сообщение о состоянии и развитии египтологии в Египте за годы войны» – документ, который без преувеличения можно назвать программным [892]. В нем он характеризует деятельность во время войны ведущих египтологов (Х. Фэрмана, Б. Грдзелова, Л. Кеймера, А. Варийя, В. Викентьева и других; за пределами Египта – А. Гардинера, Я. Черни и еще не слишком маститого Х. -Я. Полоцкого), а также состояние основных научных учреждений, находящихся в Египте – Службы древностей Египта (Service des Antiquités de l’Égypte), Египетского музея в Каире, Французского института восточной археологии (Institut français d’archéologie oriental au Caire – IFAO). В связи с деятельностью последнего Коростовцев выдвигает предложение об организации книгообмена между ним и советскими научными центрами. Основанием для него стал запроса директора IFAO Ш. Куэнтца:

Я считаю своим долгом особенно подчеркнуть, что необходимо возможно полнее ответить на этот запрос: в Египте хотят ознакомиться с советской наукой, ею очень интересуются, но о ней ровно ничего не знают. Необходимо это ненормальное и для нас безусловно невыгодное положение изменить, и труды нашей ориенталистики должны появиться на полках этого института, в котором работают все ученые, пребывающие в Каире [893].

Стоит обратить внимание, что «предметы» книгообмена между СССР и Египтом с советской стороны определены Коростовцевым с политической точки зрения весьма искусно: в качестве таковых он специально называет «работы по кавказоведению и работы акад. Н. Я. Марра», являющиеся образцом «нового учения о языке» [894]. Коростовцев говорит об актуальности научных связей между советскими и зарубежными востоковедами, отмечая, в частности, интерес крупнейшего ираниста Р. Гиршмана к раскопкам С. П. Толстова в Средней Азии. Беспрецедентным для советской науки того времени оказывается предложение Коростовцева, высказанное вновь со ссылкой на директора IFAO Куэнтца, об издании на базе IFAO исследования Ю. Я. Перепелкина об амарнском времени и подготовленных П. В. Ернштедтом публикаций коптских манускриптов из советских собраний [895]. Наконец, в заключительной части этого документа Коростовцев возвращается к вопросу, поднятому на заседании 1 октября 1943 г.:

Наследство древнего Египта раскапывали и изучали все великие державы: США, Англия, Франция, Германия, Италия и даже далеко не великие, как Польша. Из великих держав только Россия, а потом и СССР не принимали в этом никакого участия. Советская наука по существу и по соображениям престижа не должна отмежевываться от