Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов Страница 55

почва для подобного перехода – от психического к материальному. И в нашем случае это был Арабский Восток определенного времени, в котором Лоуренс смог сыграть свою рыцарскую роль. Лоуренс действительно сражался вместе с «язычниками» (арабами) против других «язычников» (турков) и их христианских союзников (немцев). Парадоксально, вневременность Арабского Востока, кажется, не только позволяет подобное перераспределение, но также дает этому право благодаря идее арабского национализма, которой Лоуренс стремился дать «основания». Действительно, для Лоуренса Арабский Восток – это точка пересечения психического и материального; мечты, литературные фантазии и само время сошлись, чтобы воплотить его желания.

Парадоксальность темпоральности

В этом ключе эпилог Фрейда, написанный им к его книге, в которой он разбирает тонкости взаимоотношений между сновидениями (как возможностью реализации желаний) и временностью, по-видимому, соответствует сложным отношениям между воображением Лоуренса и его стремлением избегать настоящего. Как было процитировано выше, «Воображение должно иметь самое дорогое воплощение, и поэтому жить можно только в будущем или прошлом, в утопии». Утверждение Лоуренса выглядит немного странным при сопоставлении с философским предположением Фрейда, которым он заканчивает свою книгу о сновидениях:

«Ценность сновидений – дать нам знание о будущем? Конечно же, никто не сомневается в этом. Но вернее сказать, что они дают нам знание о прошлом. Поскольку сны вытекают из прошлого. Тем не менее древние верили, что сны предсказывают будущее, и это отчасти истинно. Изображая реализацию наших желаний, сны ведут к будущему. Но это будущее, которое во сне предстает как настоящее, образовано неразрушимым желанием совершенного подобия прошлого».[508]

В этом свете Лоуренс выглядит частным примером фрейдистской теории сновидений, фантазий, их воплощений и временности. Фактически способность Лоуренса успешно воплощать свои фантазии в реальность (на Арабском Востоке), возможно, даже превзошла теорию Фрейда, часто злоупотребляющую психоаналитическими спекуляциями. Хотя Фрейд, кажется, и был способен представлять себе форму существования, в которой можно жить главным образом в своем собственном мире (т. е. в психической реальности), он исключал любой социальный, не говоря уже о политическом, успех подобной попытки. В работе «Неудовлетворенность культурой» Фрейд утверждает, что «тот, [кто решит бежать в свой внутренний мир], становится сумасшедшим, которому никто не сможет помочь в реализации его заблуждения»[509]. Конечно, это не вполне применимо к Лоуренсу, который не только сумел «заразить» своим заблуждением целую армию, и та вместе с ним маршировала «по дороге в Дамаск», чтобы утвердить его и свое «видение», но он также смог успешно это реализовать, учитывая интересы британцев (христиан) и арабов (мусульман). В некотором смысле посредством Арабского Востока Лоуренс привнес в психоанализ Фрейда нечто современное, соединив сферы психического и материального в попытке реализовать свои желания – достижение, в реализацию которого даже Фрейд с его богатым

воображением не сумел бы поверить. Переопределение Лоуренсом темпоральности выглядит вполне в духе теории Фрейда. Она также подтверждает мое предложение рассматривать отношения Лоуренса с Арабским Востоком, начиная с литературных и научных увлечений рыцарским средневековьем – его изучения цитаделей крестоносцев в Сирии – и заканчивая будущим, которое «образовано неразрушимым желанием совершенного подобия прошлого».

Воплощению желаний Лоуренса способствовали власти и сама ситуация в регионе. Сам регион – Арабский Восток – стоит за его успехом, поскольку его мечта/фантазия могла не реализоваться тем способом, каким она была реализована, если бы не его интерес к археологии средневековой Сирии. Таким образом, Арабский Восток позволил Лоуренсу почувствовать и испытать высшую степень связи со своей психической реальностью, поскольку если психическая реальность «значит не более чем реальность мыслей, реальность нашего личного мира», выражаясь словами Жана Лапланша и Бертрана Понтейлса, Арабский Восток сумел таким образом дать Лоуренсу уверенность в том, что она «столь же надежна, сколь и материальный мир»[510], этим объясняется сновидческая роль Арабского Востока в мировоззрении Лоуренса.

Перевод с английского Рузаны Псху

Ориенталистские страхи в политике, беллетристике и кино

«КРЕСТИ МЕЧ»: ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ И ВИЛЬГЕЛЬМ II В КОНТЕКСТЕ РОССИЙСКОГО ИМПЕРСКОГО ОРИЕНТАЛИЗМА[511]

Полно любовью Божье лоно,

Оно зовет нас всех равно…

Но перед пастию дракона

Ты понял: крест и меч одно.

В.С. Соловьев. «Дракон» (24 июня 1900 г.)

А.В. Ремнев

Казалось бы, имена русского философа В.С. Соловьева и германского императора Вильгельма II трудно вместить в один контекст, если бы ни стихотворение «Дракон», которое имело знаменательное посвящение – «Зигфриду». Вместе с тем я далек от мысли отождествлять В.С. Соловьева и Вильгельма II в их воззрениях на Восток, тем более притягивать Соловьева к ответу за идеологию имперской экспансии, как чуждо мне, к примеру, считать Ф. Ницше или Р. Вагнера ответственными за германский фашизм. Однако важно проследить, каким образом сложные философские построения переводятся на простой язык идеологических лозунгов, становясь достоянием официальной пропаганды и средств массовой информации. И, как писал поэт: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».

В интеллектуальной истории идеи, однажды высказанные в одном мыслительном контексте, продолжают жить, перемещаясь в другой, активно действуя на политическом поле. Это было также осознанное желание политиков опереться на авторитет великого философа, вписать его имя в круг авторитетных теоретиков экспансии Российской империи на Восток.

В моей статье речь пойдет о так называемой «желтой опасности», которую в конце своей жизни предсказывал В.С. Соловьев, связывая с ней даже прогнозы о финале истории, отталкиваясь от «Апокалипсиса» и трудов ветхозаветных пророков. Конечно, Соловьев представлял тему «грозы с Востока» философски широко, трактуя ее в рамках своей историософской концепции, не только развивая чаадаевскую и славянофильскую традиции пророчества духовного кризиса Европы, но и предсказывал гибель самой России, как крушение старого мира. Поэтому так велико было обаяние В.С. Соловьева в русском символизме. Но был в этих прогнозах и публицистический пафос, который активно вписывался в формирующуюся новую имперскую идеологию движения на Восток. Было в его философских пророчествах нечто такое, что позволяло находить у Соловьева «скрытый империализм»[512]. Реальная Россия была мало симпатична философу, он был увлечен «Русской идеей», как восстановлением на земле образа Божественной Троицы. А для исполнения этой миссии он готов был призвать «всю мощь империи»[513]. Имперское и вселенское – вот в чем главная интрига мировоззренческой коллизии. Мой интерес в данном случае связан не столько с философскими конструкциями В.С. Соловьева, сколько с их идеологическими презентациями и интерпретациями в имперском и национальном строительстве.

Еще одной задачей данной статьи стала попытка вписать процесс формирования идеи «грозы с Востока» в ориенталистский контекст, внеся вклад