Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 54

Следующей ночью, пока она молилась, пред ней явился Спаситель и Господь Иисус Христос с пятью священными ранами на теле <…> Он положил правую руку на ее девичью шею, притянул ее к ране на Своем боку и прошептал: «Пей, дочь моя, из Моего ребра, и душа твоя исполнится такой сладости, что даже тело твое, презревшее себя ради Меня, ощутит блаженство». И тогда она, приблизив уста телесные – но еще более уста души – к священной ране, долго и жадно пила16.

Было ли то видение или сон? Фраза «пока она молилась» склоняет к первому варианту. Но в средневековых текстах зачастую трудно четко отделить одно переживание от другого, да и вряд ли в этом есть смысл17. Важно другое. Хотя контекст здесь сильно отличается от мира суеверных грешников, описанных Бурхардом Вормсским, сцена с пищевой символикой все же напоминает ту самую «дикую трапезу» ведьмы-людоедки, о которой шла речь в предыдущей главе. Да и шабаш прочих «зловредных» колдуний, если судить по показаниям, вырванным инквизиторами, порой мало чем отличался от гастрономической оргии.

Это свидетельство также перекликается с историями, зафиксированными корсиканскими ведунами-маццери. Можно предположить, что в нем описываются переживания, схожие с ночными (или полуночными) видениями «живых вампироидов». Что же объединяет все эти случаи, все эти духовные опыты? «Самый мощный, горький и быстродействующий наркотик – это голод», – отмечает проницательный исследователь человеческой природы Пьеро Кампорези, добавляя, что «западное общество, победив (хотя бы временно победив) голод, разрушило „резервуары снов“, питавших и расширявших сознание. <…> Колеблясь между оцепенением и неврозом, гипнозом и исступлением, бедное общество прошлого погружалось в фантастическую вселенную высокого эмоционального напряжения»18.

Кажется, в обществе, пронизанном насилием и лишениями – даже добровольными (хотя Екатерина и утверждала, что не нуждается в пище, ее изможденное тело, вероятно, твердило об обратном), – бессознательное, так или иначе, выплескивало наружу свои тревоги, стремления и подавленные импульсы. Современному читателю трудно не заметить эротический подтекст в описанной выше сцене, хотя в те времена он, возможно, не осознавался так явно. В столь непростых условиях жизни людям часто снились или мерещились не только сражения или сексуальное насилие, но также и то, что они кого-то поедают или – кто-то поедает их самих. Отчасти такие образы могли быть вызваны муками голода19. Точно так же, с полной уверенностью в реальности происходящего, человек мог вообразить, что пьет чужую кровь или, напротив, что кто-то пьет – его. Окружающая среда, в которой эти истории создавались, пересказывались и осмыслялись, позже упорядочивала хаос переживаний, придавая им значение и смысл.

Уже упомянутый православный монах Марко из Серр, объясняя природу вулколаков как сновидческую, почти по-фрейдистски замечал: «Тот, кто думает о любовных утехах, во сне обнимает предмет своей страсти; тот, кто пылает божественной любовью, видит благочестивые деяния; а ненавидящий своего господина видит плети и темницы. Каждому снится то, что волнует его душу»20. Сны и видения искажали и преувеличивали страхи, желания и физические ощущения, облекая их в символическую форму, требующую толкования. Это не значит, что никто не пил кровь наяву или не обмазывался ею в надежде омолодиться. Например, подобное приписывают венгерской аристократке Эржебет Батори, которую в наше время провозгласили «вампиршей до вампиров» – под провокационным лозунгом «Дракула был женщиной». В XVI–XVII веках она якобы пытала сотни девушек и купалась в их крови, чтобы сохранить молодость. Однако историки сомневаются, были ли обвинения обоснованными или стали результатом заговора – слишком богатой и могущественной была Батори. Слишком многие хотели ее устранить21.

Впрочем, один и тот же сон или видение в разных контекстах могли сделать сновидца и мистиком, и «лжесвятым», и ведьмой, и «живым вампиром»22. Если же человек узнавал во сне других людей (которые, возможно, спокойно спали у себя дома, или уже умерли, или вообще не существовали), то он легко мог решить, что удостоился явления Христа или, наоборот, стал жертвой нападения инкубов, ведьм, вампиров – словом, жертвой дьявольских козней. Расскажите мне ваш тревожный сон, и я скажу, кто посещал вас прошлой ночью.

В начале была месть

А все же дело не только в видениях и снах. Как заключает немецкий медиевист Беттина Билдхауэр: «Рыцари, купающиеся в крови, мистики, пьющие кровь из ран Христа, священники, также вкушающие кровь Христову, женщины, убивающие детей своей менструальной кровью, врачи, применяющие кровопускание как универсальное лекарство, – люди Средневековья были заворожены кровью»23. Эта одержимость сохранилась и в Новое время, когда кровь обрела иные или, по крайней мере, обновленные символы и смыслы24. Она брызжет в рассказах теологов, поэтов, генеалогов, военных, юристов и врачей, от ее падающих капель разносится эхо, слышное и по сию пору, хотя зародилось оно еще во времена первого убийства в истории – убийства кроткого Авеля, «голос крови» которого «вопиет ко Мне от земли» (Быт. 4: 10).

В игре не совсем чистых зеркал этот эпизод со временем стал библейским обоснованием достоверности круентации (напомним – кровавого свидетельства). И люди верили: если кровь Авеля могла «вопиять» после того, как его убили, значит, и кровь других жертв сможет сделать то же самое, чтобы указать на виновного. Примечательно, что так рассуждали не невежды (хотя в таких вопросах трудно отделить ученую культуру от народной), а те самые теологи, поэты, генеалоги, военные, юристы и врачи. Это показывает, насколько широко – независимо от вампиров – была распространена идея, что кровь сохраняет самостоятельную жизнь, разум и способность действовать на расстоянии. Даже в Западной Европе25.

В начале XVI века в это верил и знаменитый швейцарец Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхайм – самоуверенный человек, которого все называли латинизированным именем Парацельс. Будучи плодовитым автором, он писал в таком напыщенном, витиеватом и темном стиле, что его имя даже стало основой для слова «бомбастичный» (высокопарный, помпезный), которое позже закрепилось в немецком, английском и французском языках26. Врач с громкой славой, хотя, вероятно, и без докторского звания, которое красовалось на титульных листах его ранних трудов, он всю жизнь унижал коллег и их науку27. Так, например, в Базеле 23 июня 1527 года на традиционном костре в ночь святого Иоанна Крестителя он сжег медицинский учебник – просто в знак протеста, чтобы заявить миру, что вся эта традиционная болтовня устарела. Благодаря кому? Конечно, благодаря ему.

Этот эпизод принес ему немалую известность, а также насмешки некоторых докторов (тех, у кого звание было настоящим): они сочиняли оскорбительные стишки и расклеивали их по городу. В них дух древнего врача Галена якобы «из ада» высмеивал Теофраста, а точнее – «Какофраста» (от греч. κακός – «плохой»), как его прозвали недоброжелатели. Вероятно, именно тогда «бомбастичный врачеватель» решил подписываться как Парацельс – неуклюжая, но удачная латинизация его фамилии Хохенхайм (что дословно означает «высокий дом»), где pará по-гречески «возле, рядом»), а celsus по-латыни – «возвышенный». Все – чтобы отвлечь внимание от имени, которое вызывало, мягко говоря, не профессиональные ассоциации28. Получив удар, он не упускал случая обратить обиду и гнев против врагов. С ухмылкой он спрашивал: «Нравится вам Какофраст? Вот и ешьте это дерьмо»29. Просто для понимания персонажа.

Как можно догадаться, Парацельс умер явно не от скромности. Он открыто