Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 51

ведьмы, инкубы, люди-змеи, оборотни и прочие существа перестали восприниматься как ночные гости, чье появление еще нужно было осмыслить, и, возможно, оно бы оказалось не таким пугающим, а даже, напротив, было своего рода благом или предупреждением. Теперь же их визиты – это похождения безумного дьявола – единственного кукловода, делающего всех своих ночных марионеток похожими друг на друга. Более того, с исчезновением веры в нечеловеческих и получеловеческих существ (особенно с распространением охоты на ведьм с запада на восток) ведьмы сделались виновницами всех бед и были обречены возвращаться снова и снова115.

Церковь, конечно, не считала, что ведьмы обладали такой силой сами по себе, – ее давал им дьявол. При жизни и… после смерти, когда он поднимал их тела из могил, заставляя бродить по земле и сеять зло, хотя их души уже давно горели в аду. Разумеется, это богословская концепция, и неизвестно, насколько она укоренилась в народе. Однако по мере ее распространения ночные визитеры постепенно утратили статус «двойников» живых или мертвых полулюдей и превратились исключительно в сущностей, вышедших из ада. Поэтому, если, например, ночью кто-то видел волка, дракона или даже человека, если эти существа душили его, соблазняли, кусали или даже просто стояли в темноте, посверкивая глазами, такой несчастный мог быть уверен: ему встретился не волк, не дракон и не человек. Это был Вельзевул в одной из своих бесконечных масок.

Несмотря на недостаток письменных свидетельств, процесс «ведьмизации» вулколаков среди «адриатических» славян начался, похоже, довольно рано. Уже в 1452 году в далматских наставлениях для католических исповедников местный вулколак прямо назывался мужским аналогом ведьмы116. А в 1590 году зафиксирован случай вулколака-колдуна с острова Крк. Эти примеры заслуживают внимания: если обобщить их (хотя и с множеством исключений), то получается, что вампир, связанный с «ведьмовской» мифологией, чаще представлялся в облике женщины, а имеющий «волчьи» корни – в обличье мужчины. Что весьма логично и закономерно.

В румынских же землях немногочисленные свидетельства появятся несколько позже. С середины XVI века князья Трансильвании, принявшие кальвинизм, пытались обратить местное население в свою веру. Однако и спустя столетие люди все еще сохраняли почти неизменными прежние ритуалы, чтобы «вызывать души мертвых и общаться с ними»117. Именно в этой атмосфере религиозного брожения, в 1645 году, митрополит Молдавского княжества Варлаам, стремясь противостоять нехристианским верованиям и практикам, которым, заметим, противостояли и протестанты, написал «Семь таинств церковных». В этом труде он впервые на валашском языке упомянул традиционную веру в вырколаков из уже знакомого нам семейства вулколаков.

В то время термин «вырколак», вероятно, мог одновременно обозначать и человека, путешествующего во сне, и инкуба, и волка, пса, дракона, и преследователя облаков, пожирателя светил, и кто знает, что еще. Но автор был церковником, который в своем тексте не мог допустить существования неких пограничных существ. Даже и то, что живой человек может являться в чужих снах, тоже было недопустимо. Разве что мертвый – но и тогда его образ был бы лишь уловкой Сатаны:

Иные говорят, что это вырколак. <…> Какие только суеверия не бытуют среди невежественных людей, однако же невозможно, чтобы мертвый превратился в вырколака. На самом деле это дьявол, желая обмануть людей, склонить их к запретному и разгневать Бога, создает такие образы и часто по ночам показывает их во снах, чтобы спящие думали, будто видят кого-то, кого знали при жизни, и даже могут с ним говорить. Есть и такие, кому в ночных видениях кажется, будто они встречают вырколаков на дороге, и те <…> превращают их жизнь в череду бед и несчастий. Тогда люди идут к могиле явившегося во сне покойника, раскапывают тело и смотрят, в каком оно состоянии. И если мертвец окажется полнокровным, с отросшими ногтями и волосами <…> они собирают дрова, разводят огонь и сжигают останки, до тех пор пока те не превратятся в пепел118.

Как и следовало ожидать, такая практика осуждалась. Однако важно, что, вероятно опираясь на этот текст, в 1652 году аналогичный запрет был внесен в Валашский кодекс (глава 378): «Как поступать с мертвецом, считающимся стригоем, которого также называют вырколаком»119. Произошла своего рода концептуальная трансформация: то, что простые люди называли вырколаком, – со всем связанным с ним мифологическим багажом – теперь именовалось (и, кажется, прежде всего, понималось) как стригой – по крайней мере, среди законоучителей и церковников. Как объясняет исследовательница Отилия Хедешан, термин «стригой» образован от корня strig- с добавлением румынского суффикса -oi, который, привнося оттенок мужественности, одновременно усиливал и ухудшал значение, связывая его с другими обозначениями восставших мертвецов (морой, босоркой) в рамках одной «мифологической микросистемы»120.

Перед нами – первое известное упоминание слова «стригой», которое, вытеснив «вырколака», приобрело огромную популярность в румынском мире, став главным парадигматическим обозначением возвращающегося мертвеца. Разумеется, это не значит, что слово не существовало до 1652 года. Просто мы о том не знаем. Но вряд ли так уж случайно, что его появление (или, если угодно, легитимация) совпало с вмешательством властей, явно намеревавшихся искоренить целый класс получеловеческих существ, способных прыгать из сновидения в сновидение. Образы таких ночных гостей переосмысляли и демонизировали, возможно, связывали с колдовскими практиками при жизни.

И вот так «небесный волк» снова был низвергнут. Изначально, будучи метеорологически-астральным божеством, он к этому времени успел разделить сцену со своим человеческим двойником, погрузившись в его сны и фантазии. Затем, с «десоциализацией» снов, то есть с закрытием их для всех присутствий, кроме божественных или демонических, вырколак снова был оттеснен. Более того, заменен. Без благодарностей за верную службу на протяжении веков – в одночасье. Его место занял тот самый двойник, который отныне мог быть только мертвецом и, желательно, колдуном. Как вор, он прокрадывался по ночам в чужие сны. И кто знает, в человеческом ли облике или в образе волка-дракона. Наконец, с усилением теологизации нарратива унижение небесного волка достигло апогея: этот бывший повелитель небес, пройдя через ониризацию, очеловечивание и умерщвление, вынужден был теперь сжаться до дрожащего образа возможной ведьмы, образа, который срежиссировал дьявол, будто в кинематографе ante litteram121. Бедный вырколак! Так он стал стригоем. Кое-где, правда, сохранились приметы его изначальной сущности122. Но какой в этом толк, когда ты больше не бог?

Тем не менее факт остается фактом: в некоторых балканских языках обозначения восставших мертвецов этимологически восходят к strix или striga, словно одна и та же классическая зоомифологическая фигура – или хотя бы ее имя – получила двойное воплощение: живая ведьма в Западной Европе и поначалу живая, но в конечном итоге – мертвая – в Центрально-Восточной123. Это может указывать на представления об ответственности за злодеяния и несчастья – представления, которые сложились в интересующих нас культурных ареалах в раннее Новое время. В одном случае ответственность возлагали на живое существо, так или иначе связанное с дьяволом; в другом – на мертвеца, вошедшего в контакт с темными, таинственными силами природы.

Если говорить максимально кратко и ясно, то на западе континента, пытаясь исправить ситуацию, убивали живого; в центре и на востоке – мертвого. Причем последний являлся единственным виновником, устранить которого можно было без лишних слов и формальностей. Пока властвовали османы, они более-менее терпимо относились к сожжению мертвецов. Но сжигать живых казалось им чисто христианским варварством124. И, что тут скажешь, разве они были не правы?

Мифы подобны вечно меняющейся воде. Со временем народная культура вернула себе стригоя. Будто теологические оковы не могли удерживать его вечно. Пойманные в силки церковных доктрин, мифы понемногу выбирались из плена, приводя причудливых персонажей в повседневную жизнь людей, создавая неведомые еще рассказы