Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2 - Игал Халфин Страница 49

как партия считает, что построение социализма в известные отрезки времени обостряет эту борьбу (тут надо сказать, что эта борьба приобретает разную форму на разных этапах), правые издеваются над такой точкой зрения и проповедуют по существу классовый мир». Не обошел стороной Калинин и левый уклон: «Я считаю, что, несмотря на то что группа троцкистов ушла у нас в подполье (это – безусловно), все-таки „левая“ фразеология этой организации увлекает людей, в особенности из молодежи. „Левая“ фразеология всегда найдет поклонников и еще долго будет приносить нам вред, ибо она питается мелкой буржуазией, которой особенно богата наша страна. Борьба с троцкизмом – открытым и замаскированным – должна продолжаться неустанно. <…> Надо понять, что троцкизм есть сила реставрации, так сказать, наизнанку».

Для понимания внутрипартийного языка 1929 года также важны размышления Калинина «…о соотношении правой и „левой“ опасности. Почему правая опасность должна привлекать к себе больше внимания? Почему на правой опасности больше надо сосредоточить огня? Правое мировоззрение представляет собою такой яд, если можно так выразиться, который действует незаметно, который постепенно, капля за каплей, впитывается в коммуниста»[282]. Руководитель комсомола Лазарь Абрамович Шацкин добавлял: «Мы знаем, что у нас зачастую проявляют правый уклон в практической работе такие товарищи, которые непосредственного отношения к правой теории или к организационным связям правых не имеют. Поэтому вопрос о борьбе с правым уклоном не ограничивается борьбой против определенной идеологии и определенных организационных оформлений, но он распространяется и на правые уклоны в практической работе, которые имеют очень большое значение»[283]. В свою очередь Семен Иванович Аралов из ВСНХ привязывал этот разговор к ситуации в вузах и втузах: «Я думаю, конференция должна в своей резолюции особым параграфом отметить грандиознейшее значение культуры, особенно технической, в деле создания нашего социалистического строительства и подчеркнуть, что на этом фронте ведется не только явно классовая борьба за научные командные высоты, но здесь имеется и правый уклон <…>». В партийных организациях вузов «оппортунизм <…> исподтишка работает <…>, чтобы сорвать задачу реформы школы, и идет единым фронтом с правой профессурой»[284].

Эти и подобные им речи и передовицы создают впечатление, что язык чистки 1929 года в СТИ был гораздо более агрессивным, чем прежде. Выявлением «уклонов» занимались ячейки факультетов, где не умолкали разговоры об опасных «шатаниях», «правом примиренчестве», «левом фразерстве». Герменевтика по-прежнему шла в дело, коммунистов продолжали обвинять в «неискренности», «косности» и других дефектах личности. Разбор автобиографии и частной жизни никуда не ушел, но – и это трудно не заметить – в протоколах было теперь гораздо меньше интроспекции, анализа внутренних мысленных процессов и намерений. Психологические категории («выдержанный») были заменены моральными («хороший», «честный»). Обсуждение работы на производстве часто переходило в разговор о «разгильдяйстве» или «рвачестве» – бранные эпитеты, с которыми мы прежде не сталкивались. Акцентировались коллективизм и классовая борьба, и – пожалуй, самое главное – предполагалась пластичность субъекта. Все возможности были открыты, человек переделывал себя на социалистической стройке, совершенствовался. «Чистильщики» раскрывали «ошибки» и «недостатки», но исключенным оставляли шанс при желании исправиться на производстве.

Сразу после его возвращения в институт Кутузова, слывшего отъявленным леваком, начали обвинять в правом уклоне. В апелляции он выводил факт «перегиба и неразборчивости со стороны бюро ячейки» из своего недавнего выступления «против примиренческого тона докладчика т. Курдыбы и против деляческого отношения к принципиальному политическому вопросу со стороны отдельных товарищей. В результате уклон был „пришит“ и „цитировался“ на последующих собраниях, как пример правого уклона, легко, безнаказанно».

Кутузов указывал, что парторганизация смешивает все в одну кучу: «На отчетном собрании 3 февраля секретарь ячейки, в доказательство борьбы с правым уклоном в ячейке, привел борьбу с левым загибом т. Матвеева, говоря, что „корни правых и левых одни и те же“ – такая неразборчивость только обескураживает организацию в борьбе с правой опасностью»[285]. Кутузов категорически «не признавал за собой левые или правые загибы»[286]. В институте говорили: «Надо прямо сказать, что если мы слишком мало сделали по борьбе с правой опасностью в нашей ячейке, то с вопросом влияния на бывшую троцкистскую оппозицию у нас дело обстоит совсем плохо. К великому нашему сожалению, со стороны ячейки было недостаточно бдительности и настороженности к поведению бывших троцкистов»[287].

Актуальный девиз институтского партбюро гласил: «Осознать борьбу на два фронта для нашей партийной ячейки технологического института является насущной необходимостью»[288]. Такое упрощенчество выводило Кутузова из себя: «В сентябре прикрепили мне „правый уклон“, потом „левые отрыжки“, и это все как бы совместимо в одном лице. По-моему, бюро механической ячейки и общее Вузбюро пошло по линии наименьшего сопротивления. В процессе чистки выяснилось, что не нужно вообще затрудняться поисками где-то уклонов, когда вот здесь, на месте, есть левый уклон в лице Кутузова, и правый тоже Кутузов»[289]. Григорий Рафаилович Николаев говорил примерно то же: «В правом уклоне сейчас по старой привычке обвиняют тех товарищей, которые были замешаны в „левом“ уклоне. <…> Нельзя строить обвинение на двух неправильно высказанных мыслях»[290]. Однако вот уже год, как оксиморон «право-левый уклонист» стал важным понятием для дискурса первой пятилетки. В своей речи на пленуме ЦК ВКП(б) 19 ноября 1928 года Сталин снял мнимое противоречие: «И мы говорим: где есть правый уклон, там должен быть и „левый“ уклон. <…> Люди, уклоняющиеся к троцкизму, – это по сути дела те же правые, только наизнанку, правые, прикрывающиеся „левой“ фразой. Отсюда борьба на два фронта, и против правого уклона, и против „левого“ уклона. Могут сказать: если „левый“ уклон есть по сути дела тот же правый оппортунистический уклон, то где же между ними разница и где тут собственно два фронта? В самом деле, если победа правых означает поднятие шансов на реставрацию капитализма, а победа „левых“ ведет к тем же результатам, то какая между ними разница и почему одних называют правыми, других – „левыми“? И если есть между ними разница, то в чем она состоит? Разве это не верно, что оба уклона имеют один социальный корень, оба они являются мелкобуржуазными уклонами? Разве это не верно, что оба эти уклона в случае их победы ведут к одним и тем же результатам?» Политическое единство по существу между правыми и левыми казалось Сталину очевидным, если посмотреть на классовую основу обоих уклонов: «Они, эти уклонисты, и правые, и „левые“, рекрутируются среди самых разнообразных элементов непролетарских слоев, элементов, отражающих давление мелкобуржуазной стихии на партию и разложение отдельных звеньев партии. Часть выходцев из других партий; люди с троцкистскими