Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 48

так и есть. Но на практике роль ведьм сделалась лишь еще значительнее: отныне они действовали уже не одними своими ограниченными силами, а с помощью могущественного Князя тьмы. И людям не важно было, что под личиной ведьм скрывался сам дьявол, что это он являлся спящим жертвам и по его воле мертвецы поедали свои саваны. Для простых жителей деревень и даже городов не имело значения, кто стоял за страшными событиями, и особенно во времена эпидемий, когда каждый сон расценивался как предзнаменование. Даниель Дефо вспоминал о лондонской чуме 1665 года:

«И были старухи, которые видели вещие сны, да и сами те женщины в летах охотно толковали чужие сновидения; и это сводило с ума множество людей: одни слышали голоса, приказывавшие им бежать <…> другим видения являлись прямо в воздухе»77. Кто спасет нас от наших снов, когда они сливаются с явью?

С запада – дьявол, с востока – ожившие мертвецы

Грубо говоря, «ведьмы, жующие саваны» – это своего рода немецкая разновидность упыря, известного в соседней Речи Посполитой и других территориях восточнее германских земель. Когда такого упыря эксгумировали, он тоже неизменно оказывался с тканью во рту. В отличие от своих немецких двоюродных сестер славянские ведьмы-упыри собирали в могиле чуть больше телесной «влаги», или так называемого гумора. Связь между этими образами подтверждается среди прочего рассказом о «ведьме – пожирательнице савана», обитавшей на территории, где чаще всего встречались упыри:

В 1572 году, когда по всей Польше свирепствовала чума, одна женщина из Женсны* умерла и была похоронена возле львовской Церкви Воздвижения Святого Креста. С того дня эпидемия усилилась, особенно в районе вокруг церкви. Могильщики заподозрили, что недавно умершая женщина была ведьмой. Когда ее тело эксгумировали, то увидели, что труп – совершенно голый, а во рту у покойницы обнаружили остатки ее одежды, которую та поглотила. Ей отрубили голову заостренной железной лопатой (как и было принято на тот момент), и из горла хлынула черно-красная жижа. Затем ее снова закопали, и чума прекратилась78.

Карта 2. Противодействие «опасным мертвецам» в Центрально-Восточной Европе. Из: Duma P. Profane Death in Burial Practices of a Pre-Industrial Society. A Study from Silesia. Summertown, Oxford: Archaeopress, 2019. P. 88; переработано по: Schürmann T. Schmatzende Tote und ihre Bekämpfung in der frühen Neuzeit // Ethnographisch-archäologische Zeitschrift. 2009. Vol. L. P. 238.

Фраза «как и было принято» показывает, насколько древней была эта практика, хотя до нас дошли лишь редкие поздние свидетельства. Названия могли меняться, но суть оставалась неизменной: в могиле лежал беспокойный мертвец, непрестанно что-то жующий и отнимающий тем самым у общины жизнь, здоровье, плодородие и покой. Причины этого, по мере движения с запада на восток, все меньше зависели от добровольного договора с дьяволом и все больше – от врожденной природы, отмеченной особыми – роковыми – знаками при появлении на свет или в момент смерти.

Томас Шюрманн отмечает: «Только в регионах со славянским населением (или там, где когда-либо проживали славяне) встречается поверье, что человек может стать „нахцерером“ из‑за обстоятельств рождения или детства <…> Здесь мы наблюдаем специфически славянскую (речь о регионах Восточной и Юго-Восточной Европы) идею о том, что к вампиризму вели некие особенные перинатальные факторы. Такие случаи фиксировались в XVII веке и в Саксонии»79.

Дальнейший «карьерный рост» ожидал лишь самых предприимчивых и амбициозных из ведьм, пожирателей савана и упырей. Чтобы посмертные обжоры превратились в вампиров и обрели тот облик, в каком их стали представлять после событий в Медведже, им нужно было научиться вставать из могил и бродить по свету. Сначала, вероятно, лишь во снах80. К 1721 году был издан первый известный труд по естественной истории Польши, в котором упоминалась более ранняя книга (1716)81. После писем де Нуайе на французском эти тексты – первые латинские источники, где встречается слово, родственное польскому upiór. Однако еще до событий в Медведже оно уже обозначало существо, не желавшее спокойно лежать в могиле:

Ненадежные свидетели часто сообщали мне, что видели странные трупы в раскопанных могилах. И у тех покойников не только тело оставалось нетленным, гибким и полнокровным (incorruptum, flexibile, rubicundum) спустя долгое время, но иногда у них даже двигались голова, рот, язык и глаза. Свой погребальный саван те покойники проглатывали, а также иной раз поедали части собственного тела. Порой замечали, как какой-нибудь из подобных мертвецов поднимался из могилы, бродил по перекресткам и домам, показываясь то одному, то другому, а нередко и нападал на живых, пытаясь их задушить. Если это был мужчина, его называли упырем, если женщина – упыржицей (upierzyca)82.

Еще немного грима – и вампир полностью готов к выходу на сцену. И кто бы в те времена стал задумываться об очевидной связи между ним и компанией из пожирающей ведьмы, нахцерера и упыря. А между тем эта связь лишь подтверждает процесс унификации подобных существ. После того как восставшим мертвецам приписали характерное поведение, свидетели, которые пересказывали те жуткие события, стали упускать из виду детали, на их взгляд второстепенные и несущественные. Будто, увидев признак того главного, общего для всех возвращенцев поведения, люди уже не обращали внимания на прочие признаки – отдельные для каждого конкретного существа. Однако приблизительно эти отдельные признаки можно обозначить так: ведьмы и нахцереры были довольно бледными; упыри и их славянские собратья (особенно восточные, а западные и южные – в меньшей степени) сохраняли свежую кровь и казались живыми; на Балканах и ближе к Греции тела вампироподобных существ снова будто бы высыхали. Можно предположить, что эксгуматоры повсюду видели примерно одно и то же (хотя условия среды и сроки осмотра играли определенную роль). Прочее же оставим на совести рассказчиков и любителей страшных историй.

В заключение отметим, что перед нами уникальный пример слияния германского образа непрестанно жующей ведьмы и других традиционных представлений о мертвецах, демонах и колдунах, которые поедали людей. Два нарративных элемента усилили страх, сформировав новый мифологический образ83. С юга и юго-запада – оплотов западной религиозной культуры (сначала католической, затем протестантской) – пришла волна охоты на ведьм. Особенно ярко это проявилось в государствах, где общины имели больше власти, например в Германии с ее двумя тысячами местных юрисдикций84. Ведьмы здесь перестали считаться отдельными существами (как в дотеологизированных обществах), действующими в одиночку: отныне это были – чаще всего – женщины, сознательно заключившие договор с дьяволом и ставшие еретичками.

С востока, из славянского культурного ареала, в Центральную Европу проникло убеждение, что «нечистые» покойники могут продолжать существование в своих телах, принося несчастья и бедствия, даже если они, казалось, бездействовали85. Например, в русском свидетельстве 1506 года ясно сказано:

Мы не хороним утопленников, убитых или брошенных [и других «нечистых»]. Мы волочим их в поле, огораживаем кольями, – вопреки законам Бога и людей – и если весенний холод губит посевы, мы перестаем молиться Творцу, выкапываем «проклятого» и бросаем его в безлюдном месте… ибо верим, что его погребение – причина холода86.

Иногда русские помещали такие тела в крытые общие ямы (наподобие зороастрийских «башен молчания»), чтобы никакая сила не повлияла на плодородие полей. Лишь после сбора урожая останки закапывали87.

Таким образом, в «пограничных» землях из восточнославянской культуры, а точнее, верований появился образ «нечистого» покойника, который, впрочем, больше угрожал урожаю, чем людям. Теология же, двигаясь с запада, привела с собой могущественного демона, узревшего в беспокойных телах своих избранниц – ведьм. В условиях эпидемии дьявол наделил их способностью