Противоповстанчество - Дуглас Порч Страница 47

сохраняли свой грязный, жестокий, расистский характер, означает, что они просто соответствовали тому типу, который хорошо определен в этой и других научных работах. И действительно, в межвоенные годы существовали две тенденции, направленные на расширение масштабов, ставок и, следовательно, насилия «малых» войн. Первая заключалась в страхе, что «путаница, насилие и моральная двусмысленность» «малых» войн, по определению Брайана Линна, может вскоре вновь вернуться в ближайшую к вам страну. [6] Подобное возвращение повстанцев на родину произошло во время Второй мировой войны, когда при активном содействии союзников сопротивление оккупационным порядкам стран Оси породило повстанческие движения по всей оккупированной Европе и Азии, что еще больше укрепило доктринальную и оперативную связь между специальными операциями и повстанческими/противоповстанческими действиями. То, что реакция Германии на зависимое население при Новом порядке была не иначе как ужасающей, вряд ли удивительно, если учитывать расификацию противоповстанчества, — черту, которая была органично присуща фашизму и особенно национал-социализму. Немецкая истерия по поводу использования войск из Северной Африки и Сенегала в окопах Великой войны и затем во время оккупации после 1918 года заставила немцев в рамках разгула послевоенного расизма утверждать, что, наняв африканцев для оккупации Рейнской области, французы отвернулись от западной цивилизации и используют черных untermeschen[128] для развращения немецкой расы сифилисом и ублюдками смешанной расы. [7] Впоследствии это утверждение стало основной шаблонной скрепой нацистской пропаганды и способствовала массовым убийствам африканских военнопленных во Франции в 1940 году. [8]

Так получилось, что немецкие противоповстанческие действия в Южной, Восточной и Западной Европе, центральной частью которых, можно сказать, стал Холокост, задали планку варварства во Второй мировой войне. Хотя связь между малыми колониальными войнами и Холокостом оспаривается, многие исследователи Германии принимают как обыденность и прописную истину утверждение о том, что немецкие массовые убийства и концентрационные лагеря в Африке в начале XX века, а также немецкая техническая помощь туркам в резне армян придали нацистскому антисемитизму и системе государственного террора, символом которой стал Дахау, еще большую остроту. Это направление исследований обнаруживает прямую связь, идущую от фон Трота, одержимого идеей «очищения крови» племени гереро в качестве предпосылки расового обновления в Африке, и далее через геноцид армян прямо к Освенциму. [9] Хотя Германия утратила свои африканские и азиатские колонии в 1918 году, слияние дарвиновской конкуренции национальных государств, прецеденты этнических чисток в Африке и Армении, вера Гитлера в расовое превосходство арийцев и hantisedufranc-tireur[129] немецкой армии, уходящая корнями во Франко-прусскую войну, превратили военные преступления в нормальный способ действий против гражданского населения противника. [10]

В годы после Великой войны также появились националистические, коммунистические и фашистские идеологии, проповедовавшие тотальную и народную войну, — второй фактор, ускоривший тенденцию к экстравагантному и роковому расширению толкования безопасности в XX веке, как средства оправдания экстраординарных методов репрессий, не в последнюю очередь в Британской империи. Даже кампании Ганди по Сатьяграхе, во время которых стремились использовать лазейки в законодательстве для недопущения вооруженного восстания и разоблачения лицемерия западных ценностей, заставили британских имперских солдат расширить определение подрывной деятельности, включив в него более широкий политический контекст. Теоретики противоповстанчества стали рассматривать терроризм и вооруженное восстание в качестве вершины подвижного спектра «подрывной войны», который также охватывал гражданское неповиновение, беспорядки рабочих и политические протесты, — и все они требовали вооруженного ответа.

Этот сдвиг нашел отражение и в британской доктрине противоповстанчества. Когда в 1934 году начальник штабного колледжа в Кэмберли генерал-майор сэр Чарльз Гвинн подбирал примеры для своего руководства по имперскому поддержанию порядка, он исключил Ирландию как «нежелательную» по неуточненным, но, тем не менее, красноречивым причинам. Хью Страчан предполагает, что Гвинн «не стал развивать политические аспекты своего предмета так, как это было необходимо в случае с Ирландией или Палестиной», отчасти потому, что «идея о том, что армия позволяет Британии удерживать Ирландию, была несовместима с концепцией Соединенного Королевства». [11] Но на самом деле имперские солдаты и полицейские сопротивлялись предположению, что их способность применять экстремальные операции и тактику для подавления повстанцев должна ограничивать политика, не говоря уже о морали или этике, — вот почему Китченер защищал тактику выжженной земли в Южной Африке, а сэр Джон Френч хотел ввести в Ирландии в 1920 году концентрационные лагеря. [12] Целью Гвинна было предложить тактический трактат о помощи армии гражданским властям, «чьим организационным принципом», по его словам, должно было стать использование минимальной силы. [13] Однако, подобно концепциям «мирного проникновения» и борьбы за «сердца и умы», на практике «Обязанности по оказанию помощи гражданским властям» передавали инициативу в имперской обороне, особенно во время кризиса, солдатам и полицейским, чья враждебность к политическим ограничениям оставляла им огромную свободу действий, позволявшую заполнить политический вакуум операциями и тактикой «малых» войн и противоповстанчества. Силовые методы борьбы с законным гражданским инакомыслием также грозили, как отмечала Ханна Арендт, бумерангом ударить по родине.

Одна из предполагаемых сильных сторон британского подхода к противоповстанчеству в виде помощи гражданским властям заключается в том, что он диктовал тесное сотрудничество между полицией и армией, как в обеспечении правопорядка, так и в сборе разведданных. В колониях полиция часто изображалась как лицо «британскости», отличающееся от милитаризованной французской жандармской модели, как символ легитимности и свидетельство того, что британский империализм опирался на принцип правления по согласию. [14] Однако в реальности имперская практика заключалась в том, чтобы объединить полицейские и армейские функции в военизированный, а в случае со «Вспомогательной дивизией» — даже в специальный оперативный подход к поддержанию порядка. Эта тенденция была ускорена деколонизацией и тем фактом, что, как и французские колонии, Британская империя являлась «надувательством» — т. е. не более чем совокупностью крайне недостаточно охраняемых, недоуправляемых, хрупких государств. [15] Хотя и Королевская ирландская полиция (КИП), и полиция метрополии претендуют на общее отцовство сэра Роберта Пиля, зачаты они были от разных матерей. КИП представляла собой военизированное подразделение, в котором преимущественно католические констебли жили в казармах под командованием протестантских офицеров и патрулировали с оружием в руках, чтобы научить ирландских подданных Лондона чтить закон, а не гарантировать их гражданские свободы или неприкосновенность частной собственности. Одной из главных обязанностей Королевской ирландской полиции был сбор разведывательной информации о населении. И хотя в 1922 году она была расформирована, значительный ее контингент, состоявший не из безоружных, охранявших общественный порядок английских «Бобби», а из ветеранов «Черно-пегих» и «Вспомогательной дивизии», был после «Смуты» наследован Империи в виде Королевской полиции Ольстера (КПО)[130] и палестинской полиции жандармского типа. Функции КПИ по сбору разведданных вновь проявились в специальных отделах полиции и отделах уголовных расследований, которые стали широко распространены в