Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов Страница 45

Инородческая политика империи основана на разных вариантах косвенного управления посредством местных туземных элит под контролем гражданских чиновников и офицеров российской армии. Инструментами конструирования инородческих обществ служили родовая или сельская община и народное или обычное право, созданные империей на основе туземных систем права и сегментов общественных систем (племен, (на) родов и т. д.).

Инородцы представляют важнейшее понятие колонизаторского дискурса, развивавшегося на восточных окраинах царской, а затем Советской России в течение столетия, с реформ Александра I и кончая советскими национальными преобразованиями. Значение дискурса менялось вместе с трансформацией империи от создания законодательства об инородцах в 1820-е годы через эпоху Великих реформ до национальных движений рубежа ΧΙΧ-ΧΧ вв. и реабилитации национальных меньшинств в ранней Советской России. Не стоит ограничивать историю инородческого дискурса законодательной практикой 1822–1917 гг. Истоки его уходят в идеологию эпохи Просвещения XVIII столетия. Замена понятия «инородцы» на «туземцев», а впоследствии на «коренные народы» не помешала инородческому дискурсу оказывать существенное влияние на ранние советские проекты по нациестроительству и модернизации бывших восточных окраин страны. При изучении инородческого дискурса наряду с историей большую роль играет историческая этнология, помогающая понять нюансы функционирования понятия в центре и на разных окраинах царской и ранней советской России.

«САРТЫ – НАРОД С БУДУЩИМ»: ЭТНОГРАФИЯ И ИМПЕРИЯ В РУССКОМ ТУРКЕСТАНЕ[397]

С.Н. Абашин

В 1867 г. решением императора Александра II из завоеванных земель Средней Азии была образована новая административная имперская единица – Туркестанское генерал-губернаторство. Внутренний строй края был подчинен временному Положению об управлении Семиреченской и Сырдарьинской областей.

Согласно Положению инородческое «туземное население Туркестана» подразделялось в административном отношении на две части, соответствующие территории проживания двух народностей – сартов и киргизов. Первые, как считалось разработчиками краевого устава, ведут оседлый образ жизни, вторые – кочевой. Для каждого из них была предусмотрена своя особая организация самоуправления и система судопроизводства, установлены собственные правила владения и пользования землей, а также налогообложения. Такое «этнографическое» устройство колонии имело технологическое обоснование – управление оседлыми жителями и кочевыми должно было различаться в силу очевидной специфики их хозяйственного быта. Однако помимо сугубо управленческого подобное административное деление на сартов и киргизов имело и еще один важный аспект – политико-идеологический. Разделяя две категории подданных в Туркестане, русские чиновники полагали, что таким образом они формируют два отдельных культурных пространства, в одном из которых господствует ислам, в другом – неисламские обычаи. В первом пространстве стратегической целью империи было поддержание стабильности и воспитание лояльности к империи, во втором – возможная в каком-то отдаленном будущем христианизация и ассимиляция местного населения с русско-православным обществом[398].

Спустя 19 лет в окончательном Положении об управлении Туркестанского края, которое было принято в 1886 г. и утверждено императором Александром III, слова «сарты» и «киргизы» были исключены из текста закона, а вместо них даны более общие определения – «оседлое туземное население» и «кочевое население»[399]. Технологический и отчасти идеологический смысл разделения местных жителей на две основные категории остался, но их этнографическая характеристика была заменена на сугубо хозяйственную.

Все эти манипуляции с именами «сарты» и «киргизы» в официальных текстах отражают довольно противоречивое отношение, имевшее место в Российской империи к национальному вопросу вообще и в Средней Азии в частности. С одной стороны, колониальное правление стремилось создать универсальную культурную разметку завоеванных территорий и использовать этнографическое знание в своих политических целях. При этом имперская власть, опираясь на пример европейских наций, укореняла обнаруженные культурные различия в виде разного рода образов и институтов, т. е. зачастую, по сути, конструировала племена и народы, приписывая им имена и наделяя их – с помощью переписей, карт, музеев и других средств – каноническими формами языка и обычаев. По этому поводу британский историк Б. Андерсон в книге «Воображаемые сообщества» пишет: «…государство, словно в зловещем пророческом сновидении, вообразило своих локальных противников еще задолго до того, как они обрели свое историческое существование…»[400].

С другой стороны, российская имперская власть, имевшая перед собой европейский опыт колониальных войн и националистического сепаратизма, всячески ограничивала и препятствовала консолидации инокультурного и инорелигиозного населения, которая угрожала целостности страны и порядку в обществе. «Народы», ожившие, в том числе, благодаря стараниям империи, становились источником страхов и фобий, подвергая государственный строй испытаниям на прочность. Этим, например, объясняется тот факт, что при проведении всеобщей переписи 1897 г. власть не решилась задать людям вопрос о национальности, заменив его вопросом о «родном языке»[401].

Стремление империи и к тому, и к другому и в то же время некоторое противоречие между этими целями и способами имперского бытия/сознания создавали то интеллектуальное и социальное напряжение, которое провоцировало разного рода дискуссии, конфликты, непрерывное проектирование будущего и идеологические разногласия. Это напряжение в одно и то же время отталкивало колонизаторов и колонизируемых, делая их противниками, и притягивало друг к другу – у них появлялись общие интересы и цели. Под этим напряжением обе стороны, которые мы по привычке обозначаем как «колонизаторов» и «колонизируемых», в свою очередь сами распадалась на множество разнообразных личностей и групп со своими особыми взглядами, предпочтениями и лояльностями. Наконец, именно такая противоречивость имперских интересов объясняет, почему и как один и тот же чиновник или ученый с одной и той же идеологической меркой, перемещаясь в имперском пространстве и эволюционируя в имперском времени, мог значительно менять свою точку зрения на те или иные проблемы и темы. Все эти сложные взаимосвязи и конфигурации видны в случае с книгой «Сарты» Н.П. Остроумова, которая может быть своеобразной точкой отсчета, чтобы поразмышлять о характере имперского управления «Чужими» в Средней Азии.

Николай Остроумов – миссионер, чиновник, ученый

Николай Петрович Остроумов – одна из самых ярких и значительных фигур в истории Русского Туркестана[402]. Он родился в 1846 г. в Тамбовской губернии в семье священника, закончил духовное училище и поступил в Казанскую духовную академию, где изучал татарский и арабский языки, а также исламское вероучение. По окончании учебы Остроумов стал читать лекции в своей alma mater и преподавать в других казанских учебных заведениях. Его специализацией была исламская история и критика ее с позиций православного миссионерства. По рекомендации своего учителя, профессора Н.И. Ильминского, в 1877 г. 31 – летний Остроумов переехал в Ташкент, заняв должность инспектора народных училищ. Позднее он был директором Туркестанской учительской семинарии и директором мужской классической гимназии. С 1883 по 1917 гг. он работал также редактором «Туркестанской туземной газеты», официального издания, с помощью которого власть пыталась воздействовать на общественное сознание местного населения.

Не