Александра Ленель-Лавастин - Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран Страница 44

Вернемся, однако, в 1938 г. Для соратников Элиаде по политической борьбе ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Король, полный решимости восстановить свою власть над страной, в марте издал декрет, запрещавший политические партии. В апреле в штаб-квартире Легионерского движения была проведена серия обысков; затем был арестован Кодряну, против которого было выдвинуто обвинение в государственной измене. Судебный процесс против Кодряну, в ходе которого совершенно не соблюдались права защиты, завершился 27 мая 1938 г. приговором к десяти годам каторжных работ. Однако Кодряну удалось-таки зачитать на суде обращение Элиаде от декабря 1937 г. «Почему я верю в Легионерское движение». Обращаясь к судьям, он сказал, что расценивает это обращение как символическое, поскольку оно полностью соответствует духу возглавляемой им организации[405].

В этих условиях деятельность Элиаде как активиста Легионерского движения вполне закономерно завершилась его арестом 14 июля 1938 г. Сперва в течение трех недель он содержался в главном здании Сигуранцы в Бухаресте. От него требовали подписать заявление о разрыве с Легионерским движением. Он отказался: «Мне представлялось немыслимым отказаться от солидарности с моим поколением в момент самого страшного террора, когда преследовали и подвергали гонениям невинных», — объяснял Элиаде в начале 1980-х годов[406]. Поэтому затем историк религий был интернирован — как и несколько сотен других «невинных» легионеров — в Меркуря-Чук, в бывшем сельскохозяйственном училище, оборудованном под лагерь. Двор был огорожен колючей проволокой и находился под постоянным наблюдением жандармов. Однако условия содержания были не слишком тяжелыми. Находившимся там легионерам удалось организовать чтение лекций; именно там Нае Ионеску, сохранивший свой костюм и знаменитый галстук-бабочку, прочел свои пресловутые «Лекции о феномене легионера». Элиаде также выступил с импровизированными лекциями о национально-освободительном движении в Индии. Он добился, чтобы его перевели в одну камеру с Нае Ионеску. В той же камере отбывал заключение молодой священник Ион Манзату (Manzatu) — музыкант, написавший бесчисленное число легионерских гимнов и песен. Элиаде сохранил о том времени самые трогательные воспоминания. В Мемуаре II он отмечал, что, не считая моментов, отведенных на переклички и на еду, каждый в лагере мог свободно располагать своим временем. Он, например, даже написал там роман «Свадьба в раю» (французское издание — Париж, изд-во Herne, 1981 г.). «Вечером мы все вместе читали молитву, завершавшуюся мощным «С нами Бог», пропетым тремя сотнями голосов». (Несомненно, то был румынский аналог эсэсовского Gott mit Uns. — Авт.) «На втором этаже находилась комната, специально отведенная под молельню»[407]. Благодаря болезни легких историк религий довольно быстро добился перевода в санаторий: помогло вмешательство генерала Кондееску, приближенного короля Кароля II; главное достоинство генерала состояло в том, что он был дядей супруги Элиаде Нины. Генерал ходатайствовал за Элиаде перед премьер-министром Арманом Калинеску по прозвищу Черный Бинокль; тот будет убит легионерами посреди улицы в 1939 г. Так Элиаде оказался в Синае, замечательной горной местности, расположенной неподалеку от Бухареста. Здесь у него была большая комната с террасой, и его жена Нина получила разрешение на свидания с ним. Элиаде получил все эти послабления благодаря своему реноме известного деятеля культуры. «В лагере были десятки больных туберкулезом. Но я был единственным, в отношении которого Бухарест настаивал на том, чтобы «быть постоянно информированным», — признавал он сам. Он был отправлен из Меркуря-Чук в Синай 25 октября. А уже 12 ноября 1938 г., спустя всего 4 месяца после ареста, был отпущен на свободу. Несомненно, ему едва удалось избежать смерти. В ночь с 29 на 30 ноября Корнелиу Кодряну был убит при якобы имевшей место попытке к бегству. В течение следующих месяцев на многих бывших товарищей Элиаде по заключению обрушились жестокие репрессии.

После выхода Элиаде из лагеря и в течение всего 1939 г. его материальное положение было далеко не блестящим. Преподавать в университете ему было запрещено вследствие его легионерской деятельности; он вынужден был жить случайными заработками (гонорарами за переводы, статьи, платой за работу корректора). Теперь он был осторожен и держался в стороне от политической деятельности. Это отразилось на его творчестве — оно стало более разнообразным, более нейтральным. Однако Элиаде «ни о чем не жалел» — так он откровенно писал Чорану в долго остававшемся неизданным письме, которое было написано через несколько месяцев после выхода из лагеря[408]. Кроме того, он пользовался тем же полным метафор эзоповым языком, что и в пьесе «Ифигения», которую написал в декабре 1939 г. В этой трагедии в трех действиях можно обнаружить все идеологические темы, которые остаются ему дороги, особенно прославление жертвы и смерти за родину. Они искусно вплетены в сюжетную канву, a priori вне прямой связи с румынской либо европейской политической реальностью. Ряд пассажей буквально слово в слово повторяют те статьи, которые Элиаде посвятил в 1937 г. франкистской «жертве» Иона Моты и Василе Марина. Верхом непорядочности, или, если угодно, верхом извращенности, можно считать тот факт, что в 1951 г. Элиаде посвятил эту пьесу... Михаилу Себастьяну, в некотором роде своему еврейскому другу, и одновременно — своему соратнику по Легионерскому движению Хайгу Актеряну, вместе с которым, как уже говорилось, он участвовал в избирательной кампании 1937 г. в пользу Железной гвардии. В таком виде — с полным текстом 1939 г., с предисловием автора, написанным в августе 1951 г., — и опубликовало пьесу одно румынское эмигрантское издательство в Аргентине[409].

Себастьян, которому Элиаде дал почитать пьесу еще в процессе ее написания, в отношении нее не ошибался. Премьера трагедии состоялась в Национальном театре Бухареста 10 февраля 1941 г.; автор находился за границей; едва за две недели до этого прошел кровавый погром легионеров. Себастьян был от премьеры в ужасе. 12 февраля 1941 г. он записал: «Состоялась премьера «Ифигении» Мирчи Элиаде в Национальном театре. Я там, само собой, не был (в это время Михаил Себастьян, как и все евреи, уже превратился в парию; евреям пребывание в театре было строжайше запрещено. — Авт.). В любом случае я бы не пошел на спектакль, который абсолютно всё — автор, актеры, сюжет, публика — превращало в подобие легионерского сборища». В румынском издании «Дневника» за этими словами следовало продолжение: «У меня бы там создалось впечатление, что я на собрании «гнезда». Я говорил по телефону с Ниной, и она сказала, что спектакль имел шумный успех. Она невольно подтвердила мои опасения». Себастьян вполне резонно добавил: «Пьесу с таким сюжетом не запретишь, хотя эта полна намеков и аллюзий (я их углядел еще в прошлом году, когда ее читал). Однако маскировка грубовата: я бы назвал эту пьесу «Ифигения, или Жертвоприношение легионера» — это был бы хороший подзаголовок. После пяти месяцев легионерского правления и трех дней мятежа, после стольких убийств, пожаров, грабежей, можно сказать, что во всяком случае эта премьера оказалась весьма своевременной», — иронизировал романист[410].

Вернемся в 1939 г. Элиаде все серьезнее подумывал о выезде за рубеж. С этой целью он написал своему другу Ананду Кумарасвами в США Знаменитый индолог ответил ему, что американские университеты переполнены преподавателями — беженцами из Европы. (Представив себе то время, в самом деле трудно вообразить Элиаде, занимающегося преподавательской деятельностью бок о бок с Ханной Арендт, Томасом Манном, Гербертом Маркузе.) Поэтому Элиаде сосредоточил усилия на своем журнале «Залмоксис», который он хотел сделать международным. Первый номер был выпущен как раз в 1939 г. в Париже востоковедческим издательством Поля Гётнера. Как будет показано ниже, это издание оказалось очень полезным, когда после 1945 г. Элиаде вновь пришлось завоевывать доверие академических кругов. А в 1939 г. новый журнал был встречен весьма сдержанно. Довольно жесткую рецензию на него написал французский традиционалист Рене Генон, указавший на многочисленные ошибки, причем некоторые выглядели «поразительными». Точнее, Генон упрекал Элиаде в том, что «за этим собранием всевозможных фактов не следует никаких сколько-нибудь четких выводов». Статьи, посвященные фольклору, Генон считал «исключительно фактологическими и представляющими чисто местный интерес»[411]. Подобная оценка отнюдь не способствовала началу зарубежной карьеры; она даже была способна произвести удручающее впечатление на Элиаде, который считал Рене Генона «настоящим мэтром», «одним из самых умных людей нашего века», а в 1932 г. — еще и «замечательным оккультистом»[412].