Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера Страница 43

Бывали и моменты страха. Как-то раз, приехав на дачу, он обнаружил на чердаке прячущегося незнакомца. Незадолго до этого он сделал выписки из дела об одном инциденте, когда друг Солженицына застал на своем чердаке двух сотрудников КГБ, которые, вероятно, искали рукописи. Неужели КГБ вышел на его след? Не наткнулся ли Митрохин на тех, кто проводил обыск? К его облегчению, человек, на которого он наткнулся, оказался обычным бездомным, искавшим место для ночлега.

Несколько раз он также был твердо уверен, что за ним следят так называемые «топтуны» — на профессиональном сленге сотрудники наружного наблюдения. Он гадал, не были ли они из другого управления КГБ, например из Второго. Слежка могла быть случайной. Или учебной. Но также его могли в чем-то подозревать. Говорили, что если ты замечаешь наружку, значит, работают не лучшие специалисты. Если за тобой следят по-настоящему, ты никогда об этом не узнаешь.

Однажды, когда он шел домой с записками, спрятанными в ботинках, его охватил страх, что за ним следят. В тот день он зашел в магазин спортивного клуба «Динамо» — ведомственного общества КГБ. Там он оказался рядом с мужчиной и его сыном, которые разглядывали ботинки. Они говорили по-английски. Митрохин оцепенел. Иностранцы почти наверняка находились под наблюдением. То, что он оказался рядом с ними, наружка могла истолковать как моментальный контакт для передачи сообщения на ходу. Митрохин лихорадочно соображал, что делать. Выйдя из магазина, он уверился, что за ним ведут наблюдение. Чтобы создать видимость, будто он действительно хочет что-то купить, он решил зайти еще в несколько спортивных магазинов. Затем он направился домой. Хвост, похоже, отстал. Но когда он подходил к своему дому, ему показалось, что у подъезда стоят двое подозрительных мужчин. К тому времени, как он подошел ближе, они исчезли. Закрыв за собой дверь квартиры, он почувствовал, как его захлестнул страх. Были ли эти люди из наружки КГБ? Стоит ли доложить об этом начальству? Так предписывала инструкция. Молчание могло вызвать подозрения. Но совпадение с англичанами в магазине показалось ему слишком пугающим, и он решил промолчать.

Позже он как бы невзначай расспросил коллегу о подобных случаях. Тот объяснил, что сотрудники время от времени действительно подвергаются проверкам наружного наблюдения, и это нормально. Но действительно ли за ним следили? Или это была паранойя, подтачивавшая его после стольких лет подпольной работы? Возможно, архивист начинал терять связь с реальностью. Не слишком ли глубоко он погрузился в свой мир папок и осведомителей, раз ему повсюду стали мерещиться шпионы и заговоры? Тайная жизнь берет свое. Чем дольше она длится, тем выше риск поддаться подобной паранойе. Когда годами ходишь по краю и заглядываешь в бездну, можно внезапно потерять равновесие. И только адреналин двигал его вперед. Его внешняя жизнь была скучна — лишь архивные папки и никаких друзей, — но внутренняя жизнь Митрохина становилась все более драматичной. Он чувствовал свое предназначение, ощущал себя участником собственного поиска, героем своей собственной истории, финал которой неясен, а опасность подстерегает повсюду.

Для сотрудников МИ-6 необычный характер архивиста создавал свои трудности. Они понимали, что для работы с его архивом им понадобится его помощь. Им также нужно было разработать план по вывозу его самого и его семьи. Как только план будет готов, его, скорее всего, придется обсудить с ним, чтобы убедиться в его осуществимости. Всё это означало, что до окончательной эвакуации потребуется провести как минимум еще одну личную встречу и составить такой план, который устроит его самого.

Когда июньская встреча подходила к концу, зашел разговор о том, как держать связь в будущем. В качестве одного из вариантов предложили тайнопись. Она входила в арсенал уловок МИ-6 с самого основания службы. С тех ранних пор, когда, к всеобщему веселью, один из сотрудников обнаружил, что в качестве невидимых чернил можно использовать семенную жидкость, технологии шагнули далеко вперед. Спустя десятилетия этот метод по-прежнему заключался в отправке писем, которые выглядели безобидно, но при обработке специальным составом проявляли скрытый текст. Но это было непросто. Письмо Митрохину нельзя было отправить из-за границы — это вызвало бы подозрения. Поэтому отправкой должна была заняться местная резидентура МИ-6. А это представляло собой сложную задачу. Сотрудникам пришлось бы часами отрабатывать проверочный маршрут для выявления слежки, ведь если бы за ними велось наблюдение, филеры просто бросили бы маркер в почтовый ящик сразу после их ухода. Письмо, оказавшееся прямо под маркером, подвергли бы тщательному анализу на предмет чего-либо подозрительного. В КГБ прекрасно знали, какие почтовые ящики лучше всего подходят для скрытного сброса писем, и именно поэтому проверяли каждое отправление, попадавшее в них.

Когда сотрудники предложили использовать тайнопись, нежелание Митрохина было очевидным. Из архивных дел он знал, на что готов пойти КГБ, чтобы выследить авторов секретных писем. В 1962 году советский траулер подобрал металлический контейнер у восточного побережья США. Внутри находился избирательный бюллетень по выборам в Верховный Совет СССР, выданный в Мурманском избирательном округе, написанное карандашом анонимное письмо к американскому народу, а также совершенно секретные военные сведения. На поиски автора была брошена вся мощь государственного аппарата. Секретный научно-исследовательский институт, а также группы специалистов по рыболовству и океанографии изучали морские течения. КГБ выявил двести рыболовецких судов, которые могли находиться в том районе. Поиски сузились до одного траулера; КГБ установил, кто из членов экипажа имел доступ к бюллетеню во время рейса, когда тот был выдан, и кто из них также находился на борту во втором рейсе, когда контейнер сбросили в воду. Почерковедческая экспертиза указала на одного человека. Через два года после обнаружения контейнера он был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Митрохин знал о методах работы и возможностях КГБ гораздо больше, чем британские разведчики. Риск, связанный с тайными письмами, был слишком велик. Несмотря на возможную путаницу, он заявил, что снова воспользуется сигналом в Москве. Это позволило бы подтвердить время и место их следующей встречи.

Был еще один вопрос, на который британцам требовался ответ. Был ли вовлечен в его работу кто-то еще? Что знала его семья?

Он был тихим, замкнутым человеком и редко куда-то выходил. Разговор о семье давался ему нелегко, и британцы это видели. В его словах сквозили скрытая боль и сомнения.

— У меня не было друзей или людей, с которыми я был бы