Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера Страница 41

сохранить и распространить свои ценности по всему миру. Это была форма русского национализма, а вовсе не либеральный интернационализм, которого многие от него ожидали. В этом крылся недооцененный урок: те русские, которые наиболее жестко критиковали Москву, не обязательно были удобными союзниками и попутчиками, какими их хотели видеть на Западе, — что впоследствии подтвердилось и на примере Митрохина.

Находясь внутри системы, Митрохин наблюдал, как КГБ злорадствовал по поводу замешательства Америки, вызванного этими неожиданными взглядами писателя. Первое главное управление, где служил Митрохин, совместно с Пятым управлением даже организовали показ видеозаписи гарвардской речи для высокопоставленных чинов КГБ и партии. Но в то же время они продолжали работу по дискредитации изгнанного писателя, что Митрохин отчетливо видел по документам. Архивариус читал о том, как КГБ организовывал телеинтервью с некоторыми людьми, упомянутыми в «Архипелаге ГУЛАГ», в которых те утверждали, будто Солженицын выдумал отдельные эпизоды этой истории. Предпринимались попытки поставить под сомнение его сексуальную ориентацию. КГБ пытался вбрасывать в прессу материалы с намеками на то, что в лагерях он был осведомителем. Архивные дела наглядно показывали, как далеко готов зайти КГБ. Один из планов, разработанных против писателя и законспектированных Митрохиным прямо в кабинете, состоял из 19 разделов. Только в первых трех из них перечислялось 20 различных операций. Это привело Митрохина в ярость.

Митрохин разделял некоторые черты мировоззрения Солженицына, которые тесно переплетались с полумистическим восприятием России. Эти идеи уходили корнями в мироощущение, обращенное к идеализированному образу добольшевистской России, в котором носителем истинной духовности виделось крестьянство. Подобная тоска по дореволюционным временам была своеобразной формой бунта против советского государства и находила широкий отклик, выражаясь в привязанности к таким элементам прошлого, как религия или крестьянский фольклор, а также в любви к деревне в противовес городскому индустриальному миру. Эти идеи, бывшие разновидностью русского национализма, пустили глубокие корни и время от времени всплывали даже в партийных кругах, КГБ и армии. В некоторых союзных республиках, особенно в Прибалтике и на Украине, националистические веяния всерьез тревожили КГБ. Но по мере угасания коммунистической идеологии рос и русский культурный национализм. В определенных кругах это доходило почти до полурелигиозного поклонения родине и тоски по идеализированному прошлому.

Россия также изображалась жертвой Советского Союза и коммунистической партии; считалось, что она в каком-то смысле осталась в накладе — особенно простой русский человек, тот самый сказочный крестьянин. «Я начал задумываться: Советский Союз — такая богатая страна с колоссальными ресурсами, потенциалом и прекрасными людьми, — рассказывал впоследствии Митрохин. — Так почему же мы влачим столь жалкое существование по сравнению с жителями Запада? И тогда я подумал о другом. У русских уровень жизни был ниже, чем в любой другой части СССР. Россию использовали как дойную корову и ломовую лошадь для всей остальной страны, как главного донора везде и всюду, где только требовались деньги».

Другим аспектом этого течения мысли было благоговение перед землей и природной красотой России, что порождало своего рода экологическое сознание. На Митрохина, с его любовью к заснеженным лесам своей юности, это оказывало особое влияние. Он полагал, что цивилизация стоит на пороге экономической и экологической катастрофы. Как утверждал Солженицын, городская индустриальная жизнь неестественна, а современное технологическое общество — еще одно заимствование с Запада — уничтожает природные богатства России. Митрохин рассуждал о том, что «злодеяния» трехголовой гидры были направлены как против человечества, так и против окружающей среды.

Митрохин также часто возвращался к мысли о том, что многие из тех, кто стоял за силами тьмы, истерзавшими Россию, даже не были русскими по рождению. Русский народ сотни лет жил под «чужеродной властью», считал он. К нему относились как к скоту, одинаково нещадно эксплуатируя что при царях, что при Сталине, а затем и ЧК. В представлении Митрохина чужеродные захватчики пришли, чтобы подчинить себе не только людей и богатства страны, но и саму русскую душу. «И София Августа Ангальт-Цербстская, и Иосиф Джугашвили, нерусские узурпаторы власти и насадители крепостничества, были удостоены своими льстивыми придворными титулов „Великая“ и „Мудрый“», — говорил он, аргументируя свою позицию настоящими именами императрицы Екатерины Великой, которая по происхождению была немкой, и Сталина, грузина по национальности. Чужеродная власть держалась благодаря пособничеству русских «рвачей и прихлебателей». Вместе они разграбили ресурсы, принадлежавшие русскому народу, — будь то государственная казна или природные богатства земли.

Митрохин заглядывал еще глубже в прошлое России, чтобы объяснить, почему люди оказались не способны бросить вызов подчинившей их могущественной элите. Он пришел к убеждению, что крепостное право сформировало у них рабскую психологию зависимости и угодничества. По его мнению, Русская православная церковь тоже была частью этой проблемы. Она тоже казалась ему чуждой — и здесь его взгляды перекликались с позицией Солженицына, который искал возвращения к более глубокой, истинной и мистической вере.

Крещение славянского князя-язычника Владимира (или Володимира) в Киевской Руси в 988 году часто рассматривается как момент зарождения христианства на Руси. Но в представлении Митрохина Владимир был вовсе не героем, а вероломным, жестоким человеком, и принятая им византийская — или православная — вера обернулась катастрофой, искоренившей традиционную веру предков. Он все больше склонялся к христианской вере, отделенной от православной церкви, которая, как он считал, приучила русских к рабской покорности. «Она погубила русских», — говорил он. Она превратила их в рабов, не желающих противостоять злу, которым велели лишь повиноваться хозяевам и сносить любые невзгоды. «Она создала народ, способный терпеть страдания, унижения, нищету, но неспособный постоять за себя». С тех пор Россия так и не научилась ходить без хозяйского кнута, думал он.

Из архивных дел Митрохин видел, насколько тесно Русская православная церковь переплелась с его врагом — КГБ. От прежней атеистической политики отказались, когда Сталин использовал патриотизм и религию, чтобы сплотить страну перед лицом нацистского вторжения. Православную церковь стали терпеть лишь до тех пор, пока она соглашалась находиться под контролем государства. Митрохин видел, как КГБ жестоко подавлял другие течения христианства, особенно имевшие зарубежные связи, такие как баптисты или католики, опасаясь, что они могут стать орудием подрывной деятельности западных спецслужб. Между тем агенты КГБ действовали на всех уровнях православной церкви, вплоть до самого верха; ее священники за границей пролистывали приходские книги в поисках имен умерших младенцев, чьи личности можно было украсть для разведчиков-нелегалов. Эти дела вызывали у Митрохина особую ярость. «Грязный омут» — так он описывал увиденное.

Крепостничество и православие раздавили душу, а теперь большевизм делал то же самое, но с помощью новых инструментов и идей, создавая «Homo Soveticus», или «советского