Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 40

формирование представлений у многих людей едва ли не в большей степени, чем объективная статистика военного производства и снабжения. Жалобы солдат на то, что у них мало винтовок, что на батареях не хватает или вовсе нет снарядов, что снабжение боеприпасами поставлено скверно, что их плохо кормят и не выдают им зимней одежды, с готовностью прочитывались в деревнях и мастерских как доказательства «чрезвычайной нужды», особенно весной 1915 года, когда наступление в Галиции, о котором столько трубили, обернулось полным разгромом.

В течение последовавшего долгого лета ситуация со снабжением по мере перегруппировки армии несколько наладилась. Впрочем, к тому времени жалобы на плохое снабжение питанием и одеждой стали обыденностью — судя по всему, и ветераны, и новобранцы в равной мере взяли на вооружение дискурс, пустивший корни на фронте. В одном случае сообщалось, что целая часть не была отправлена в окопы, потому что у солдат не было нормальной обуви. Некоторые призывали своих родных присылать им одежду, обувь и прочие припасы в специальных посылках[283]. По мере продолжения войны жалобы учащались. Ветераны одной части писали, что им выдали ботинки вместо сапог. Из другой части сообщали о выдаче всего одной пары портянок на двоих! Другие ветераны с приближением очередной военной зимы раздраженно отмечали, что их снова ждет нехватка печей, чтобы греться в окопах, и теплой одежды[284].

Как показало летом 1916 года наступление Брусилова, русская армия даже после Великого отступления из австрийской Галиции оставалась грозной силой несмотря на гигантские потери и сохранявшуюся нехватку оснащения и припасов. Но это едва ли мешало сотням тысяч тех, кто получал письма с фронта от своих близких, полагать, что солдаты вынуждены сражаться голодными, полураздетыми и плохо вооруженными — в соответствии с представлениями о «чрезвычайной нужде», в культурном плане обусловленными тем, что получатели писем думали, слышали и читали о жизни на фронте. В особенно уязвимом положении находились жены и матери. Беспокойство за физическое благополучие их любимых усугублялось страхом перед опасностями войны как таковой. Уже зимой 1914 года солдатские жены, которые получали денежное пособие за своих мужей, призванных в армию, — в России их называли «солдатками» — были заметной социальной силой, засыпавшей власти негодующими письмами и специфически женскими требованиями объяснений. При том что измерить масштабы тревоги, порождаемой всем этим, нет никакой возможности, да и не нужно конкретизировать гендерные аспекты заботы о близких, чтобы оценить беспокойство жен и матерей, совершенно очевидным было широкое распространение беспокойства и тревоги, на которые опиралось укреплявшееся и хорошо просматривавшееся мнение, занимавшее ключевое место и в умах современников, и в последующей историографии, о том, что военные и гражданские власти России ставят под удар безопасность, социальное благополучие и будущее страны, не говоря уже об их вине за колоссальные людские потери и сопутствующие им материальные и эмоциональные издержки[285].

Прифронтовая зона насилия

Вскоре после начала войны громадные территории к востоку от прогнозируемой линии фронта были подчинены непосредственно военной администрации. Командиры получили практически неограниченные полномочия в деле снабжения своих войск из местных источников и подавления любых возможных проявлений недовольства со стороны жителей этих территорий[286]. Гражданское население оказалось в подчинении у армейских управлений снабжения, во главе которых первоначально стояли генералы Н. А. Данилов — на Северо-Западном фронте, противостоявшем немцам, и А. Ф. Забелин — на Юго-Западном фронте, противостоявшем австрийцам. Как вспоминал Данилов, оба они вскоре оказались на положении диктаторов на обширных землях, подчинявшихся военным властям[287]. После первых поражений на севере и северо-западе эта зона была расширена. На Украине она вскоре протянулась от западных губерний до Киева и Бердичева, где располагалось командование Юго-Западного фронта, отделенное расстоянием более чем в двести миль от мест, где шли основные бои. На севере и северо-западе прифронтовая зона начиналась в Польше и остзейских губерниях и кончалась у Петрограда. В то время как в узком смысле слова фронт представлял собой узкую и подвижную линию, вдоль которой шли бои, жестокая война вскоре обернулась для обширных территорий, находившихся под непосредственным контролем армейского командования, побочным ущербом, порой весьма опустошительным.

Отчасти причиной было то, что в этот регион входили территории черты оседлости, на которых было предписано жить подавляющему большинству российских евреев. Кроме того, этот регион охватывал города и села, в которых проживало около миллиона российских подданных немецкого происхождения — многие из них поселились там еще в XVIII веке. Как указывается в обстоятельных работах Эрика Лора и Дэниэла Графа, Ставка Верховного главнокомандующего в первую очередь стремилась пресечь любые возможности для подрывной деятельности на этих территориях — то же самое наблюдалось на европейском фронте, а также в годы Второй мировой войны в США, с их печально известными репрессивными мерами против американских японцев. В ноябре и декабре 1914 года из польских губерний России были выселены немецкие, австрийские, венгерские и османские подданные. После галицийской катастрофы по всей прифронтовой зоне были произведены дополнительные депортации словаков, чехов и сербов. К февралю 1917 года выселению подверглось также до 250 тыс. давних царских подданных немецкого происхождения, включая многих, чьи родственники служили в русской армии. Многие были насильственно сосланы в лагеря для интернированных в Казанской, Симбирской, Пензенской и Вятской губерниях. Других выслали еще дальше на восток. Несмотря на определенное сопротивление, возможно, даже со стороны военного министра В. А. Сухомлинова и ряда высокопоставленных русских офицеров с немецкими корнями, эти депортации проводились при полном одобрении со стороны начальника армейского штаба, ярого националиста генерала Н. Н. Янушкевича.

Впрочем, идея о выселении евреев не встретила заметного сопротивления со стороны армейского Верховного главнокомандования. Уже в первые месяцы войны целые еврейские общины были изгнаны из своих домов в Восточной Пруссии, Польше и Галиции. К 1915 году в армии служило не менее 200 тыс. русских евреев, а может быть, и больше. Тем не менее армейские командиры на всех уровнях относились к ним и к их родным как к ненадежным «чужакам», вдобавок подозревая их в причастности к шпионажу. Поначалу эта враждебность находила жестокое выражение в конфискации у евреев собственности и продовольствия, что если не формально, то на деле оправдывалось быстро возникшими у армии затруднениями в снабжении воюющих войск. В ходе непрерывного наступления армий в Галиции осенью 1914 года все более жестокие выселения обосновывались гипотетическими симпатиями евреев к врагу. Стоит отметить, что галицийские евреи как австрийские граждане обладали всеми гражданскими свободами, которых были лишены их братья по вере в России. Евреям из остзейских и польских губерний, входивших в состав Российской империи, в этом и прочих отношениях тоже жилось легче по сравнению с их соотечественниками из других губерний, входивших в черту оседлости, таких как Волынская или Черниговская, и это обстоятельство