Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов Страница 37

проектам создания колониального законодательства и роли ксенофобии в политической борьбе и формировании национализмов на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв. Другой ключевой работой на эту тему стала статья российского антрополога С.В. Соколовского, немного позднее развернутая в монографию[318]. Обе публикации посвящены изучению социальных представлений, истории идей и порожденных ими терминов, замещавших в историческом прошлом понятие «коренные народы». В отличие от Слокума, Соколовский попытался проанализировать менявшуюся семантику смежных понятий «Востока» империи (туземцы, иноземцы, инородцы) и определить способы установления связи между пространством/ территорией и проживающим там населением.

За прошедшие с тех пор годы положение немало изменилось. Существенный прогресс сделала в своем развитии история понятий как отдельное направление новой имперской истории. В результате осуществления большого коллективного проекта с участием немецких историков несколько лет тому назад свет увидели два пухлых тома «Понятий о России». Готовится к изданию третий том о конфессиональных идентичностях и терминах в Российской империи. Первая версия данной работы готовилась для 2-го тома этого издания[319]. Ее целью было закрыть отдельные важные лакуны в истории инородческого дискурса восточных, прежде всего мусульманских, окраин империи. Следует отметить, что основное внимание Слокума (и Соколовского) уделено политико-правовым аспектам применения понятия инородцы. Эпистемология этого термина и метаморфозы его разных пониманий на протяжении имперского периода до конца не выяснены. Практически не исследовалось соотношение этого термина с другими обобщающими определениями нерусских народов имперских окраин. Без этого сложно составить адекватное представление о зарождении идеи оформления новой социально-правовой категории. Новейшие работы правоведов, этнологов и историков, посвящённые классификационной терминологии нерусского населения царской России, не только развивают, но в ряде моментов корректируют выводы обоих вышеназванных авторов и также нуждаются в осмыслении[320].

Безусловно, все точки над «ΐ» в изучении инородческого вопроса еще не поставлены. В последние десятилетия существования Российской империи ее структура, а вместе с тем и инородческая политика, была весьма сложна и противоречива. Поле для исследования здесь остается немалое. Инородческий дискурс важен не столько сам по себе, сколько в связи с множеством других понятий и «вопросов», от польского и еврейского до туземного и мусульманского. Интересно проследить, что получилось из взаимодействия и соперничества законодателей, администраторов и публицистов на инородческих окраинах страны, понять роль ученых в полемике о разных категориях инородцев, развернувшейся после периода «Великих реформ», между двумя русскими революциями и, наконец, после гибели империи в 1917 г. Не совсем ясно, как инородцы, точнее, представители инородческих элит, отвечали на вызовы имперского законодательства и порой стремительно менявшейся внутренней политики. Попутно возникает вопрос о корнях инородческой политики империи и ее параллелях за пределами России, в других европейских и мусульманских державах эпохи колониальных империй. Немаловажно понять связь инородческой политики поздней империи с национальными проектами ранней советской России, которая путем введения в состав региональной советской администрации представителей бывших инородческих меньшинств декларировала восстановление исторической справедливости по отношению к ним в советском обществе.

Инородческий вопрос разрабатывался в России на протяжении целого столетия, если не дольше, он был связан с целым рядом преобразований в организации социального пространства и управления страной, от александровского и николаевского царствования через эпоху «Великих реформ» до ранней советской «империи нацкадров» (affirmative action empire, Τ. Мартин) в ранней Советской России. Географически он относился к огромным по протяженности и различным по населению, хозяйству и культуре территориям на севере, востоке и юге страны. Довольно сложно связать в одной статье столь непохожие материалы. Даже Слокум вынужден был оставить за пределами своей работы российских евреев, вошедших в состав инородцев в 1835 г.[321] Еврейский вопрос в Российской империи заслуживает специального исследования. По этой причине мы не будем рассматривать в этой работе евреев-инородцев. Предметом статьи являются все остальные типы так называемых восточных инородцев. В ней мы решили сопоставить материалы, собранные нами по истории разных инородческих окраин империи, прежде всего в Сибири и на Кавказе, которыми мы уже давно занимаемся, а также в Туркестане и Волго-Уральском регионе. Особое внимание в работе уделено нюансам еще плохо изученных трансферов колониального знания и политической власти, связующих разные окраины империи.

Иноземцы, туземцы и инородцы в правовой теории и практике имперской периферии

Слокум, похоже, несколько эссенциализировал позднюю национальную составляющую понятия «инородцы». Возможно, это было связано с тем, что представления о восточных инородцах империи он черпал преимущественно из советологических трудов о восточных окраинах царской России времен холодной войны, которые в свою очередь преувеличивали национальное содержание движений модернизаторов-джадидов и иных местных элит, имевших скорее культурный и религиозный характер[322].

Изначально же инородческий дискурс не имел чисто этнических коннотаций и касался прежде всего управления мозаичной колониальной периферией России XVIII–XIX в., где он сложился.

Обращаясь к истории термина «инородный», есть основания полагать, что использовался он в средневековой русской книжности для обозначения отсутствия либо нарушения кровного родства в противоположность сродству/единородству. Смысловую нагрузку, связанную с отличиями по принадлежности к какому-либо этносу или государству, несли тогда термины «иноземный», «иноплеменный» и «иностранный». Обращает на себя внимание то, что «иноплеменник», «иностранник» и «иноземец»/«чужеземец» соотнесены И.И. Срезневским с древнегреческими словами άλλογενής, άλλοδάπός, а термин «инородный» – с ετεροθαλής[323]. Инородные трактуются им как разнородные. Так обозначали рожденного от другой матери или отца[324]. Указание на греческие прототипы даёт возможность уяснить нюансы содержания интересующих нас понятий. Так, ετέρος означало преимущественно различие между двумя («один из двух»), а άλλος – различие между многими («другой среди многих»). Правда, исследователи отмечают, что в древнегреческом языке между ними очень трудно провести четкую смысловую границу[325]. И, тем не менее, обращает на себя внимание тот факт, что калькой русского слова «инородец» в значении «чужестранец/иноплеменник» в современном французском и английском языках выступают производные от άλλογενής – allogene и alien.

Весьма показательно, что термин инородцы не встречается в текущем делопроизводстве в центре и на местах и нормативно-правовых актах XVI–XVII вв. В этом убеждает знакомство с солидным корпусом опубликованных документов, относящихся к различным аспектам правительственной политики в отношении народов Поволжья, Урала и Сибири[326]. Нет его и в важнейшем памятнике русского права – Соборном Уложении 1649 г. В силу вышеприведенных доводов следует признать неосновательным мнение тех исследователей, которые считают, что понятие инородцы, наряду с терминами иноверцы и иноземцы, вошло в употребление уже на раннем этапе освоения Сибири и азиатского Севера и закрепилось за нехристианскими народами новозавоеванных территорий[327].

На рубеже XVII–XVIII вв. отмечаются единичные случаи употребления применительно к народам Сибири обозначения «туземцы». Таковые можно встретить в трудах тобольского сына боярского историка, картографа и архитектора С.У. Ремезова[328]. Так же, как