Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер Страница 35

В апреле 1937 г., через год после восстания, половина отколовшейся группы вернулась в «Хагану». Жаботинский, которому англичане запретили въезд в Палестину, объявил, что оставшиеся люди отныне находятся под его личным руководством.

«Идея и цель, ради которых основан „Иргун“, заключаются в том, что еврейское государство не может подняться, не опираясь на какую-нибудь независимую военную организацию. Вопрос о хавлаге будет решать Зеэв, — сказал он, назвав себя ивритским именем. — В нынешних условиях я отдаю приказ: если беспорядки возобновятся и на евреев начнут нападать, не сдерживайтесь»[321].

Эта пламенная риторика контрастировала с двойственным отношением самого Жаботинского. С одной стороны, он считал, что в условиях постоянных арабских нападений мщение вполне оправдано, с другой — его беспокоили неизбежные жертвы среди гражданского населения, которые повлечет такая месть. Он попытался разрубить младенца из притчи: санкционировал возмездие, отправив командирам «Иргуна» телеграмму с подписью «Мендельсон», но в то же время избегал участия в планировании деталей. Несколько раз он посылал телеграммы с кодовым словом, а потом отзывал их[322].

Лидеры «Иргуна» в Палестине, например иерусалимский командир Давид Разиэль, не испытывали подобных сомнений. Родившийся в Литве{28} Разиэль получил религиозное воспитание и изучал в университете математику и естественные науки. Однако страстью этого человека была борьба. Он публиковал первые брошюры на иврите о строевой подготовке и огнестрельном оружии, обычно под псевдонимами Иоанн Гискальский (один из руководителей евреев во время Первой Иудейской войны против Рима) и Сын Анат (семитская богиня войны).

9 ноября арабские боевики убили пятерых сельскохозяйственных рабочих в кибуце под Иерусалимом. Пять дней спустя мужчину по имени Ибрахим Карам из деревни Малха застрелили утром, когда он вел своего осла через иерусалимский район Рехавия, его брат Муса получил тяжелые ранения. Через полчаса после этого в ультраортодоксальном квартале недалеко от Старого города убили двух арабских рабочих из Бейт-Сахура. Спустя несколько часов в районе рынка Махане-Иегуда под обстрел попал автобус — погибли три пассажира, в том числе две христианки из Яффы.

Было убито десять гражданских арабов, еще столько же получили ранения.

Разиэль торжествовал, радуясь, что наконец-то защитил честь евреев и навел страх на арабов. Он ликовал, что разрушил заблуждение хавлаги; ишув должен наконец-то отказаться от пассивности в пользу «активной обороны».

«У того, кто не хочет потерпеть поражение, нет другого выбора, кроме нападения, — писал он. — Цель любой войны — сломить волю врага и навязать ему волю победителя»[323].

Жаботинский, находясь в изгнании в Лондоне, высказывался неопределенно. Он утверждал, что «ни одна сторона не несет ответственности» за это отмщение, вина лежит на властях, которые не смогли защитить евреев и вынудили их самостоятельно искать справедливость. В глубине души он разрывался. Вероятно, он не знал об этих планируемых нападениях и велел в следующий раз предупреждать арабов о готовящемся возмездии. Разиэль уперся: может быть, следует сообщать еще и имена и адреса нападавших?[324]

Представители основного направления сионизма были потрясены. Еврейское агентство жаловалось, что террористические акты принижают значение борьбы сионистов и очерняют их имя. Разгневанный Бен-Гурион рассказал сторонникам об убитом нищем продавце овощей, «и самое ужасное, что рядом с ним плясали еврейские дети».

Исполняющий обязанности верховного комиссара Баттерсхилл приказал заключить в тюрьму Акко два десятка ревизионистов, включая сына Жаботинского.

Газета The Palestine Post назвала эти события «Черным воскресеньем».

«Кровь мучеников — это семя сионизма. Это не семя дикости»[325].

Ливан и Сирия превратились в центры зарождающейся палестинской диаспоры. За год до этого от беспорядков бежали десятки тысяч человек, и штаб-квартира Мухаммада Амина в Бейруте стала обязательной остановкой для именитых беженцев.

В Дамаске возникла новая организация — Центральный комитет национального джихада в Палестине, которую возглавил историк и преподаватель из Наблуса Иззат Дарваза из партии «Истикляль». Предполагалось, что организация займется координированием действий различных вооруженных группировок, участвующих в Великом восстании. На практике же она оказалась промежуточной станцией для приказов муфтия, которые направлялись разрозненным лидерам повстанцев в Палестине.

Обстановка стремительно менялась. При этом разговоры прослушивала быстро развивающаяся разведка сионистов[326].

Тем временем разочарование муфтия росло. Несмотря на все его усилия по превращению Палестины в ключевую точку региона, арабские государства забыли о нем. Он предпочел бы оказаться не в крохотном Ливане, а в Дамаске, опоре арабского национализма, однако сирийские лидеры занимались переговорами о собственной независимости от Франции и не обращали внимания на борьбу за Палестину. Египет погряз во внутренних проблемах и не желал досаждать Британии, чтобы не помешать собственному выходу из-под колониального господства. Со своими неприятностями столкнулся и Ирак — его тревожили не только затянувшиеся конфликты с англичанами, но и нараставшая вражда между суннитами, шиитами и курдами. Муфтий вздыхал: если арабы не сумеют объединиться ради Палестины, то он вернется на родную землю, сдастся и присоединится к своим изгнанным собратьям на Сейшельских островах[327].

В Галилее продолжалась охота на убийцу Льюиса Эндрюса. За день до смерти полиция предупредила чиновника, что три человека из Саффурии под Назаретом получили приказ устранить его любой ценой.

Теперь у полицейских нашелся подходящий подозреваемый. Феллах и по совместительству боевик по имени Абу Раб рассказал им, что к нему пришел некий Абдалла Мохаммед из Саффурии, заявивший, что Эндрюс — враг арабского народа, желающий разделить страну. Этот Абдалла и еще два человека были готовы действовать, но им требовался четвертый. «Я разволновался, — рассказал Абу Раб полиции. — Я верующий человек и думал, что окажу услугу стране, если помогу убить мистера Эндрюса»[328].

Расследование в конце концов привело к седобородому Фархану Саади 75 лет. Этот старый шейх некогда работал в палестинской полиции, но ушел и стал заместителем почитаемого Изза ад-Дина аль-Кассама. Он назвал свою группу «Ихван аль-Кассам» («Братья Кассама»), и многие арабы сочли его наследником павшего героя. Именно его бойцы стояли за убийством греческого торговца Исраэля Хазана, которое послужило катализатором Великого восстания. С тех пор Фархан играл ведущую роль в восстании и получил как минимум два ранения.

В дождливую полночь одного из дней Рамадана полицейские и солдаты окружили деревню под Дженином и нашли старика, прятавшегося в зернохранилище. Он стал одним из первых подозреваемых, которых судили военным судом. Арабский журналист восхищался его спокойствием во время оглашения смертного приговора. Через три дня приговоренного повесили в тюрьме Акко.

«Со времен Кассама не было героя, мученическая смерть которого потрясла бы нацию так, как смерть Фархана, — писал Акрам Зуайтир, один из