1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт Страница 30

1837 года (когда еще догорал Зимний дворец – см. главу 10) император утвердил учреждение Министерства государственных имуществ. Когда оно открылось 1 января 1838 года, в его ведении находились более девяти миллионов мужских душ, а также 950 тысяч квадратных километров земли и 1 миллион 300 тысяч квадратных километров лесов в одной только Европейской части России.

Ключевым для этого начинания была новая бюрократия на всех уровнях. Учреждение министерства в столице сопровождалось появлением в каждой губернии палаты государственных имуществ, чьи сотрудники состояли из специалистов по сельскому хозяйству и лесоводству, а также служащих, асессоров, землемеров, гражданских инженеров, писарей, секретарей и счетоводов. Во все уезды назначался «окружной начальник» с помощниками, которые давали советы по сельскому хозяйству и лесоводству. Обязанности каждого описывались в подробностях, чтобы чиновники знали, что предпринимать в каждом конкретном случае. Крестьяне выбирали управляющих на уровнях волости и села. Министерство, усилившее местное самоуправление, стало частью общей реформы губерний 1837 года, которая привела и к зарождению губернских ведомостей (см. главу 5). В целом реформа показывала стремление к порядку и единообразию, местные органы встраивались в общую большую систему: управляющий палатой подчинялся губернатору, власть окружных начальников тщательно разграничивалась с обязанностями местной полиции.

Ключевым понятием для нового министерства стало «попечительство». Киселев был убежден, что две главные проблемы крестьян – невежество и злоупотребления. Отсутствие знаний о земледелии и недостаток нравственного воспитания мешали государственным крестьянам улучшить свое благосостояние. А злоупотребления местных властей, писарей и местных шишек только усугубляли дело. Как объявил в мае 1837 года Киселев, нехватка «управления» – «одна из наиважнейших причин, препятствующих благосостоянию государственных крестьян и благоустройству государственных имуществ». Следовательно, главное в улучшении их жизни – активное и энергичное вмешательство просвещенной власти, дабы повести «их к благосостоянию путем ближайшего непосредственного попечительства». Эти общие представления зиждились на ценностях гуманности, справедливости и законности.

Приверженность к патерналистскому «попечительству» создала у уникального министерства особый этос и товарищеский дух. Как отмечает один историк, эти люди «чувствовали себя представителями некоего „государства в государстве“, элитарного клуба, лаборатории реформаторской мысли». Заметны и элементы технократии: многие специалисты в конкретных областях отстаивали подход к решению проблем с помощью конкретных эмпирических знаний. Многие были сторонниками статистики – главной нарождавшейся тогда социальной науки. Они считали кадастр не просто инструментом для решения отдельных задач – например, установления связи между землей и налогом на землю, – но и рычагом, предназначенным сдвинуть с мертвой точки «крестьянский вопрос» и усилить бюрократический контроль благодаря научным и проверяемым познаниям. Министерству были чужды идеи славянофилов, которые наделяли крестьян историческим и национальным значением: они считали своих подопечных учениками, а крестьянские традиции – симптомом косности и невежества, а не накопленной веками мудростью. Если Киселев, несмотря на первоначальную склонность, признавал необходимость сохранить сельские общины (уже существовавшую форму самоуправления), то исключительно по прагматическим соображениям, а не из‑за какого-либо романтизма и размышлений об их исторической и общественной миссии. Подобные «просвещенные бюрократы» встречались не только в команде Киселева, и все-таки его министерство стало уникальным из‑за своей молодости (другие министерства уже существовали десятки лет, и штат у них был давно укомплектован) – он мог нанимать в штат новых людей, единомышленников (на повышенный оклад). Энергичная и амбициозная молодежь (как Андрей Парфенович Заблоцкий-Десятовский, который стал правителем канцелярии статистического отдела, а позже – биографом Киселева) увидела в министерстве перспективу быстрого карьерного роста и возможность повлиять на страну (а не просто перекладывать бумажки, как часто было в других ветвях имперской бюрократии). Исключительный талант работников и собственный этос и делают Министерство государственных имуществ «одним из самых необычных бюрократических кадровых составов России».

Идеологию попечительства быстро переняли и местные представительства нового министерства. На церемониальном открытии палаты в Воронежской губернии на новый, 1839 год губернатор расхваливал министерство и его «просвещенного основателя» Киселева. Обращаясь к его сотрудникам, губернатор объявил:

Вам предоставляется почтенное преимущество охранять права самого многочисленного сословия в Государстве; вам поручается его нравственность, его благосостояние, его воспитание; вы обязываетесь блюсти его собственность, водворить правосудие и руководствовать его в трудолюбии и промышленности, без малейшего однако стеснения в том и другом.

Местные чиновники должны руководствоваться

совестью, благоразумием, человеколюбием и кроткой снисходительностью к тем малым сведениям, в которых еще пребывают низшего сословия наши соотечественники, наши братья по крови Славянской.

Речь на открытии палаты в Киеве через год пошла еще дальше, выставляя священные обязанности следствием нравственно и интеллектуально испорченного характера государственных крестьян. Селянину, утверждал автор, не хватает «способности благоразумно управлять своей деятельностью, пользоваться выгодами своего состояния и умножать их». Может, крестьянин и «крепок силами и богат терпением», но «мал понятиями, скуден сообразительностью». И вдобавок безнравственен: «Селянин, по самой необразованности своей, удобопреклонен к грубым удовольствиям и готов погружаться в них до забвения не только своих выгод, но и достоинства человека». К счастью, теперь появилось министерство, чтобы «возбудить уснувшую деятельность селянина и направить ее к истинной цели». Кто не желал, вопрошалось в риторической речи,

чтобы просвещенная, твердая и добросовестная опека с надлежащей властью поспешила на помощь этому малолетству и неспособности, взяла на свои руки необразованных детей природы, раскрыла им глаза и вразумила в тайну их благосостояния?

И в самом деле, кто? Такие заявления на местах шли еще дальше Киселева в утверждениях об интеллектуальной слабости государственных крестьян и о масштабности задачи, поставленной перед новым министерством. Отдадим этим авторам должное за их мотивацию: «Да покажется всем и каждому, что государственное хозяйство есть не одно звучное имя, но и дело великое!» Что тут еще добавить, кроме «Гип-гип ура!»

Установив невежественность государственных крестьян и ознакомившись с новым министерством, посмотрим, что было дальше.

Министерство в деле

Реформа сулила массированное вторжение в жизнь государственных крестьян – отныне имперское правительство вмешивалось в земледельческий процесс как никогда. В речи в киевской палате упоминалось, что в результате деятельности министерства «весь быт селянина должен подлежать благотворной перемене». Один историк отмечает: «Киселевская программа представляла собой первый крупный план, по которому центральные власти действовали непосредственно на низких уровнях». Другой ученый отзывается негативно, увидев в задумке министерства «почти маниакальное желание расписывать все в подробностях, регулировать все, предвидеть все». Дореволюционный историк говорил с иронией (и метафорически): «Попечительская энергия, вырабатываемая центральной станцией в Петербурге, путем разветвляющихся проводов разливается по всей России». Таким образом, попечительство «обволакивает всю жизнь крестьянина, проникает в самые интимные ее уголки».

Киселев понимал размеры поставленной задачи и возможные преграды. В письме императору он предсказывал, что первое впечатление у крестьян будет «невыгодно». Они привыкли «к необузданной свободе» и предпочитали процветанию «пороки и безнравие», а потому «люди сии почтут стеснительным для них всякое действие попечительной власти». Существовал вдобавок и частный интерес – люди зарабатывали на нынешнем неустройстве государственных деревень, а потому стали бы инстинктивно противостоять новым правилам. Киселев писал: проект нового министерства затрагивает столько интересов, что «негодование» будет практически повсеместным. Возмутятся даже ближайшие помещики, которые пользуются неспособностью власти защитить собственные леса и земли, а при эксплуатации государственных крестьян властями в прошлые годы даже крепостное право выглядело привлекательнее, чем должно было. Киселев предлагал вводить новые правила постепенно, открыв в 1838‑м палаты государственных имуществ только в пяти губерниях, в 1839‑м – в десяти, и в остальных – только в 1840‑м. Еще он предлагал осязаемые и немедленные преимущества для крестьян – например, отмену податей, отказ от преследования тех, кто переселился без разрешения, – а также предлагал как можно меньше касаться народных обычаев. Без полной поддержки императора начинанию было не обойтись. Киселев писал государю:

Оскорбленные самолюбия или потрясенные личные интересы, всеми возможными извилистыми путями, будут стремиться достигнуть до Вас. Сколь я ни равнодушен к подобным