Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 29

Вампиры на ужин

Вот наконец могила якобы живого мертвеца вскрыта, а в ней – конечно, клад: останки, пропитанные подземными водами. Будто дети в магазине сладостей, стояли над этими останками раскопщики, глядя на них во все глаза. И здесь стоит признать существование той амбивалентной притягательности, которой люди прошлых веков наделяли содержимое могил. Словно в человеческих останках и самой могильной яме концентрировались силы вселенной. Ну а с помощью этих магических останков можно было творить невероятное.

В истории про Арнольда Паоле и отчасти про Стану мы уже сталкивались с верой в то, что отогнать от себя зло и избежать превращения в вампира после его нападения можно, лишь поев земли из его могилы и окропив себя его кровью. Эта практика была весьма распространенной. Даже четырехлетнему мальчику из Кэлаты не удалось избежать страшной посмертной участи: «Вскоре, без особых церемоний, его откопали, обезглавили, а собранной кровью помазали больных людей. Смерть, однако, не обратила внимания на этот ритуал и, казалось, с еще большим рвением принялась расправляться с людьми»99.

Были, впрочем, и другие, более адекватные, если можно так сказать, версии ритуала, связанные уже не с жидкостью, но с воздухом. Для этого требовалось изъять у вампира сердце и «сжечь его, чтобы дымом окурить больных и тем самым излечить их»100. Разновидности такой практики засвидетельствованы и в контекстах, далеких от рассмотренных нами до сих пор. В 1827 году в Род-Айленде (США) от чахотки умерла девятнадцатилетняя Нэнси Янг. Страшная болезнь не оставила в стороне и других членов ее семьи. Именно поэтому домочадцы эксгумировали Нэнси, подожгли ее, окуривая себя с головы до ног дымом в попытке избежать смерти, которая, не заботясь обо всех этих ритуалах, вскоре настигла и прочих домочадцев101.

Смысл действа всегда был один и тот же: заболевшие люди стремились вернуть себе жизненную силу, которую, как они верили, забрал себе покойник, и потому разными способами они искали контакта с этой витальной энергией, будь она в виде жидкости, трупных выделений либо дыма от огня, в котором горел оживший мертвец.

Дело могло зайти еще дальше. Иногда люди в буквальном смысле поедали мертвые тела. Таким образом они символически возвращали себе то, что покойные украли у них, «всосав» с их дыханием. И, в теории, они вновь обретали силу и энергию жизни. Стоит задуматься о том, насколько эта некрофагическая практика переворачивает с историко-критической точки зрения образ возвращенца как убийцы, как пожирателя живых, особенно если предположить, что обвиняемые мертвецы при жизни зачастую и не совершали ничего предосудительного, при этом же после смерти их могли эксгумировать и даже съесть без всякой на то причины. Вернее, так: причину эту всегда можно было искусно создать. Из самых благих побуждений, бесспорно.

Если же обратиться к конкретным действиям, то нужно уточнить, что «вампирскую» кровь собирали с помощью ткани. Позже ее отжимали, а заветную жидкость отдавали родственникам: как известно, они больше всех были подвержены проклятию102. Иной раз – в зависимости от тяжести случая – эту кровь смешивали с мукой и пекли хлеб, который ела вся семья или даже вся община103. Такой хлеб, как нам известно из источников, в некоторых случаях запивали водкой104. Сердце же предполагаемого вампира, а также печень – ее функция, кстати, в те времена была не ясна даже академической медицине, считавшей этот орган бесформенным, наполненным кровью «двойником» самого сердца, – сжигали, а пепел добавляли в воду и выпивали105. Один из подобных случаев произошел в румынской деревне в конце 2003 года. В ту зиму шесть человек эксгумировали тело предполагаемого стригоя, виновного в болезни его племянницы. Сердце несчастного сожгли, пепел же растворили в воде и дали девушке выпить это «целебное снадобье»106. Сердце и печень также можно было сварить в вине: его цвет символически имитировал и усиливал их, но в то же время нейтрализовал заряд крови. Затем органы употребляли в пищу. Или отдавали птицам и бродячим собакам107.

Некрогастрономические рецепты были, по сути, неисчерпаемы. Разумеется, не каждый случай можно было подвести под утверждение, что «истинным универсальным феноменом была не антропофагия как таковая, сколько идея, что каннибалы – это не мы, это другие»108. Тем не менее следует признать, что некрофагия была относительно широко распространена в Европе. Вернее, в той Европе, где не гнушались использовать так называемые «могущественные» тела в ритуалах, в которых были намешаны и неуклюжие попытки врачевания, и магические практики, и стремление расправиться с врагом, присвоив себе его силу109. У виселиц собиралась пестрая толпа жаждавших прихватить те или иные части тела, например руки – для изготовления амулетов, кровь – от эпилепсии, лоскуты кожи – для избавления от артрита или облегчения родов, жир для лечения нервных заболеваний и для отливки магических свечей. Если изготовить такую свечу, добавив в нее палец ребенка или казненного преступника, то она, как полагали, сделает своего владельца невидимым. Или, во всяком случае, принесет удачу. Также людей интересовали кости покойника: в толченом виде они были необходимым элементом зельеваренья110. Конечно, все это народная медицина, но вполне себе подкрепленная рассуждениями ученых того времени. А также и духовенства. Итальянские церковники, к примеру, использовали термин «манна» (помните, то же слово бытовало и среди тех, кто верил в стригоев?) для обозначения некой жидкости, которая просачивалась прямиком из мощей святых*. Правда, теперь мы знаем, что речь тогда шла о простой воде. Однако среди манноточащих (мироточащих) святых нам встречается и уже упомянутый святой Николай: его знаменитая манна была признана «жидкостью, напоминающей кровь» (liquorem cruori proximum)111. Ее собирали, разливали по бутылкам, распространяли среди прихожан. И, само собой, почитали*. Этой водой натирали больные части тела, а еще пили ее112.

Какими бы ни были те реликвии – истинными или ложными: манна, свечи, конечности-талисманы, могильные останки, прах, – в разных локациях континента они являли собой своего рода виатикум для общества, которое, не будем забывать, ставило именно евхаристическую теофагию в центр своего сотериологического воображения113. И не случайно именно теофагия пришла на ум католическим теологам, когда они узнали о тайных обрядах, о хлебе, замешенном на крови мертвеца. Эта ужасающая пародия на Евхаристию была, по их мнению, частью хитрого дьявольского замысла: внушая страх, падший ангел создавал жуткие ритуалы, которые на самом деле приближали растерянных и не ведающих о том людей к заключению договора с ним114. И в довершение ко всем ассоциациям «даже избавление от подозреваемого вампира с помощью деревянного кола казалось жестокой насмешкой над распятием, превращая казнь живого человека на кресте с пронзенными руками и ногами в ритуальное убийство трупа путем вонзания кола в его грудную клетку (сердце)»115. Верно, скажем мы, но добавим: только все же кто кому подражал? Что явилось в данном случае первоисточником? Пародировал ли вампиризм деицид и теофагию или же последняя стала отражением некоего обряда, существовавшего в том древнем символическом универсуме, где человек должен поглотить того, чьи силы он хочет перенять. Вот уж в самом деле вопрос вопросов.

В любом случае мертвые ели живых. И все в это свято верили. В свою очередь, живые поедали мертвых, и если быть объективным, то лишь об этой практике сегодня есть хоть какие-то свидетельства. Надо сказать, живые оказались весьма прожорливыми. Настолько, что – еще немного – и они бы оспорили у мертвецов даже звание вампира. Вот,