Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд Страница 28

Карл изображен длинноволосым, с характерной бородкой, в доспехах Нового времени, за его спиной на подставке лежат корона и шлем – и на первый взгляд это полотно ничто не связывает с правителями Рима. Однако поза короля, жезл в руке, а также угловатая форма сияющего нагрудника явно позаимствованы с изображения еще одного императора из тициановской серии, которую к тому времени приобрел Карл вместе со множеством других картин из Мантуи. В данном случае моделью послужил экстравагантный, женоподобный распутник Отон (как его стереотипно представляли римляне); его главная и, возможно, единственная добродетель – мужественное и достойное самоубийство, которым он встретил неизбежное поражение в гражданской войне. Трудно представить, чтобы полотно изначально задумывалось как зашифрованная критика короля. Ван Дейк – главный творец королевского образа Карла и реставратор некоторых тициановских портретов императоров в Англии – вряд ли стал бы заниматься подрывной деятельностью. Да и самому Карлу, похоже, оригинальная картина с Отоном очень нравилась: он даже заказал с нее единственной из всей серии Тициана гравюру. И все же любой зритель, распознавший источник (а таких, несомненно, было немало, ведь картина входила в известную серию изображений императоров), мог задуматься о неприятном сходстве между Отоном и английским королем – особенно после казни Карла, когда он проявил достоинство, контрастировавшее со многими сторонами его правления. Как позднее обнаружила Мадам Мать, чрезмерное сходство с конкретным представителем римской императорской семьи может обернуться риском для репутации (Рис. 3.14 и Рис. 5.2h).[205]

3.14. Как видно на копии XVIII в., поза Карла I на портрете работы Ван Дейка (высотой почти 1,5 м) основана на тициановской версии императора Отона (Рис. 5.2h), известного своим распутным образом жизни, но благородной смертью. На заднем плане – «не римская» корона.

Однако даже эти абстрактные образы «заказчика в роли императора» поднимали неудобные политические вопросы. Вполне естественно изображать в императорском обличье монарха или принца. Но собственный бюст в мраморной тоге поставил в окружении бюстов римских императоров, словно приравнивая себя к ним, сэр Роберт Уолпол, премьер-министр при королях Георгах, в своем поместье Хоутон-Холл в Норфолке. Разве это не еще одна версия «проблемы Эндрю Джексона»? Как мог какой-нибудь республиканец, антимонархист, радикал или даже такой виг, как Уолпол, поддерживавший исключительно конституционные, парламентские версии единоличного правления, спокойно использовать образ автократии или намекнуть на столь явную параллель с обладателями имперской власти?[206]

Это всегда представляло проблему для тех, кто оглядывался на прошлое и стремился подражать славным дням Рима до диктатуры Цезаря – временам свободной демократической республики со всеми ее героическими историями о свободе, храбрости и самопожертвовании. Возможно, это и были славные дни (а возможно, и нет); но как по вашему портрету понять, что вас изобразили римским демократом, а не римским императором? Хотя до нас дошло множество текстов того времени, от комической драмы и глубокой философии до частной переписки, но материальных следов республики, будь то архитектура или скульптура, почти не осталось. Угнетающий парадокс заключается в том, что почти все сохранившиеся предметы Древнего Рима относятся к «упадку» империи, к тому «мраморному городу», которым Август заменил старый республиканский «кирпичный город».[207]

Если вы захотите воссоздать мир или стиль республиканских героев и их добродетелей, вам придется, по сути, выдумать его – и самих героев. Их лица практически утрачены – от Цинцинната, патриота республики, который в V веке до н. э. спас Рим, а затем сложил с себя власть и вернулся к своему хозяйству[208], до Цицерона. Несомненно, портретная живопись имела глубокие корни в римской традиции. Однако почти невозможно с уверенностью идентифицировать немногочисленные изображения, относящиеся ко временам, предшествовавшим Юлию Цезарю, – разве что в кавычках и с еще большим риском выдать желаемое за действительное, чем в идентификации императоров. Кроме того, до Юлия Цезаря на монетах не чеканили головы современников, которые можно было бы использовать для сопоставления и сравнения. Парадные римские портреты (я не имею в виду более скромные изображения на могильных камнях) в подавляющем большинстве следуют иконографии портретов императорских. Конечно, изображались не только императоры, но почти всегда перенималась или приспосабливалась именно императорская стилистика. И теперь трудно уйти от того неудобного факта, что если кто-нибудь в современном мире представлен в виде римлянина, то это почти обязательно несет в себе оттенок автократии.

Некоторые мастера – например, один немецкий серебряник XVII века, который изготовил серебряное позолоченное блюдо, находящееся сейчас в британской королевской коллекции, – похоже, принимали (или игнорировали) эти трудности. В центре декоративной композиции он воссоздал одну из самых славных сцен в истории республиканской добродетели – легендарный эпизод VI века до н. э., когда Гай Муций Сцевола продемонстрировал врагу храбрость, положив правую руку на пылающий алтарь. По краю блюда в миниатюрных медальонах расположились, словно свидетели этой сцены, не подходящие к этому эпизоду императоры – от Юлия Цезаря и Августа до нескольких более поздних правителей, большинство из которых, включая Гальбу, стали жертвами гражданской войны.[209] Другие мастера пытались избежать этой проблемы, хотя и не всегда успешно. Колоссальная статуя Джорджа Вашингтона работы Хорейшо Гриноу вызывает ассоциации с республиканцем Цинциннатом, который вместе с диктаторским знаком возвращает народу власть. Однако памятник оказался слишком крупным и тяжелым: он едва не проломил пол ротонды Капитолия, когда его установили там в 1841 году. Кроме того, мастер катастрофически перестарался, изваяв американского республиканского героя как бога классической Греции (Рис. 3.15).[210]

3.15. Статуя Джорджа Вашингтона работы Хорейшо Гриноу (1840 г.) – неуклюжее сочетание воображаемого древнеримского героя и древнегреческого бога Зевса: работа вдохновлена колоссальной статуей главы греческого пантеона, которая некогда стояла в храме Зевса в Олимпии. В течение нескольких десятилетий XIX в. памятник находился под открытым небом рядом с Капитолием. На снимке, сделанном примерно в 1900 г., скульптурой восхищается(?) группа афроамериканских школь-ников. Сейчас статуя выставлена в Национальном музее американской истории.

Для портретов радикалов и республиканцев по обе стороны Атлантики чаще всего выбирали строгую версию римского стиля – скажем, без пышных драпировок тоги или богато украшенных доспехов. Они не столько подражали римским республиканским образцам, как нередко утверждается – поскольку их практически не существовало, – сколько создавали республиканский стиль, «убирая» с императорского портрета все приметы роскоши и излишеств.[211]

Но даже этого было недостаточно. В бюсте Томаса Холлиса, богатого и имевшего обширные связи британского радикала XVIII века (который в соответствии со своими антимонархическими принципами жертвовал деньги Гарвардскому университету), Уилтон не только обошелся без одежды, показав обнаженное тело, но и высек на постаменте два кинжала и колпак, который носили римские рабы после освобождения[212]. Это отсылка к