Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 170

Даже те региональные советы, в которых преобладали большевики, распоряжались своей властью преимущественно с оглядкой на местные условия, пытаясь справиться с теми последствиями дефицита и неурядиц, которые затрагивали их сильнее всего. Как удачно выразился американский историк Дональд Рейли, опираясь на работу антрополога Джеймса Скотта, должностные лица в Саратове и других провинциальных городах «вели себя не по-государственному», ставя свои непосредственные нужды и потребности выше нужд и потребностей московского режима[1326]. Указы и требования, непрерывно спускавшиеся сверху, по большей части игнорировались. Председатель Совнархоза А. И. Рыков лично рассылал сотни телеграмм, касавшихся крупных и мелких местных дел — от «катастрофической» ситуации с топливом в Нижнем Новгороде до «незаконной конфискации» денег и товаров уездным продовольственным комитетом в Тамбове, — но его усилия явно были тщетными. Местные совнархозы брали на себя ответственность за борьбу с производственными сбоями, дублируя функции многочисленных московских главков. На местах под руководством Москвы продолжалась национализация промышленных предприятий. В Ростове рабочие воспротивились передаче их завода в собственность государства, потому что оборотный капитал исчез и в кассе не было денег для выплаты зарплаты. Смоленские власти в тщетной попытке не допустить остановки производства ввели ставки зарплаты, на 25–30 % превышавшие те, что были утверждены в Москве. Твердые цены, устанавливаемые на местном уровне для обуздания инфляции, не имели особого смысла в отсутствие товаров, к которым они были бы привязаны. В Саратовской губернии нехватка хлеба для продажи по карточкам вынудила губернский совет временно отменить запрет на свободную торговлю. В конце лета 1918 года дефицит привел к еще одной волне возвращения рабочих в деревню. Те, кто остался в городах, пополнили ряды обездоленных безработных. Отъезд прочих привел к дальнейшему росту напряженности в их селах. Разные местности уже провозглашали себя «республиками», как железнодорожники летом 1917 года. Совнарком Калужской народной республики своим официальным решением «национализировал» местные речные лодки с тем, чтобы обеспечить «правильное развитие торговли и промышленности в Калужской республике». Из Тульской губернии докладывали, что «при реквизиции хлеба у мешочников солдатами Красной армии происходит обратное — продажа хлеба мешочникам по более высокой цене». В высших кругах обсуждалась возможность выплаты зарплат натурой, в виде продовольственных пайков, или повышения производительности путем возвращения к сдельной оплате[1327].

В противоположность региональным властям с их преимущественным вниманием к местным нуждам, в глазах московского режима все это очень сильно походило на то государство, которое он собирался построить. Советскому государству следовало расширять масштабы своего непосредственного вмешательства во все аспекты социально-экономической и политической жизни — собственно говоря, создавать чисто социалистическую политическую экономию. Согласно либеральному Большому сюжету в его различных версиях, сами попытки построения социалистической экономики были утопией, что бы в то время ни понимали под «социализмом». Например, Ричард Пайпс пренебрежительно называет все эти начинания плодами усилий неумелых и невежественных фантазеров, зачарованных иллюзией власти. По мнению давнего члена кадетского ЦК А. В. Тырковой, Советы собрали вокруг себя все самые вредоносные преступные элементы: «Господство западных демократий — это обман, который устраивают в тех странах политические деятели. Надо уметь смотреть прямо в глаза дикому зверю, который называется народной массой»[1328]. В социал-демократической литературе господствует троп большевистского сопротивления рыночному обмену. Даже такие левые меньшевики, как Ю. О. Мартов, откровенно высказывались на этот счет на протяжении всего 1918 года, в то время как большевики, подобно их предшественникам из царского и Временного правительств, спорили о том, были ли конфискационные меры, предпринятые их режимом, достаточно решительными. Некоторые призывали покончить с «шингаревской хлебной монополией», утверждая, что широкие круги городского пролетариата усматривают в ее отмене ключ к преодолению голода. Другие же полагали, что всякое ослабление хлебной и торговой монополии, скорее всего, лишь усилит классовых врагов в деревне, не увеличив количество хлеба, доступного для изъятия, и не решив фундаментальную проблему его распределения в голодающих регионах. Левые большевики Н. И. Бухарин, Л. Н. Крицман и Ю. Н. Ларин полагали, что благодаря этим проблемам настал подходящий момент для «героического» перехода от денежного обращения к системе чисто товарного обмена[1329]. Как этот переход мог быть успешно совершен в условиях нехватки самих товаров первой необходимости, было неясно.

Трудно сказать, в какой мере привлекательность построения новой социалистической экономики проистекала из идеологических фантазий, а в какой она была обусловлена проблематичностью эффективного управления разрушенной экономической системой. Хорошо известные попытки осуществления культурной революции на этих ранних порах вдохновляли блестящую когорту авангардных художников, писателей и авторов социальных экспериментов. В Наркомате юстиции обсуждались самые прогрессивные концепции европейской юриспруденции, в Наркомате просвещения — концепции радикального реформирования образования[1330]. Ключевая проблема заключалась в том, каким образом эффективно управлять разрушенной экономикой и контролировать ее сверху. Диктатура нуждалась не в самовольных захватах собственности, а в рациональных оценках, планировании и тщательно отмеренном вмешательстве. Однако сама ситуация дефицита и субъективная природа «чрезвычайной необходимости» крайне затрудняли, если не делали вовсе невозможным эффективный диктаторский контроль. Почти повсюду царил произвол местных должностных лиц. Любой город сталкивался с ростом преступности, нападениями на тех, кого считали обладателями тайных богатств, и кражей их имущества. В Самаре, Харькове и многих других местах произошли крупные еврейские погромы, устраивавшиеся как сторонниками большевиков, так и теми, кто считал, что партию подмяли под себя многочисленные соплеменники Льва Бронштейна-Троцкого и Гирша Апфельбаума-Зиновьева, считавшиеся евреями и выросшие в еврейской среде. В этих обстоятельствах невозможно было просто объявить диктатуру в сколько-нибудь обоснованном расчете на то, что террор и драконовские санкции обеспечат повиновение.

Особые уполномоченные, непрерывно прибывавшие из Москвы на места, лишь усугубляли ситуацию, как это было в предшествующие годы — в 1917 году и даже ранее. Самыми одиозными из них были отряды чекистов в их фирменных кожаных куртках, бесцеремонно распоряжавшихся поездами и грубо помыкавших всеми встречными[1331]. В донесении из Царицына сообщалось, что «производятся расстрелы по 30–40 человек сразу, причем некоторые расстреливаемые умирают с возгласами… что дело Коммуны не прочно — она строится на невинной крови». Множество жалоб поступало на самих чекистов, которых обвиняли в самых разных преступлениях: в арестах людей, производившихся произвольным образом или «по требованию», за которыми сразу же следовали суровые наказания, и в сговоре с группами мешочников и мешочниц, с которыми они должны были бороться. Сами чекисты впоследствии докладывали, что не менее 25 %, а может быть, и до половины тех, кто был арестован в июле— августе 1918 года, содержалось под стражей безосновательно. «Ни один коммунист не станет отрицать необходимости массового террора против врагов в этот труднейший период, но весь ужас заключается в том, что работа местной ЧК происходит совершенно без какого-либо контроля со стороны центра. ВЧК не имеет прямого непосредственного наблюдения над деятельностью местной