Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен Страница 17

Поэтому теория войны Клаузевица включает обширные экскурсы, в которых рассматривается роль таких эмоций, как мужество и страх, а также основные черты человеческого характера, например меланхолия, решительность и настойчивость161.

Когда на поле боя сенсорный аппарат солдата подвергается «бомбардировке», это может легко привести к тому, что насыщенные эмоции возьмут верх над когнитивными способностями. Поэтому на войне требуются два типа мужества: мужество не поддаваться давлению опасности для собственной жизни и мужество действовать на основании неполноты знаний о ситуации162. Для Клаузевица эмоции выступают одновременно как потенциальное обременение в бою и как потенциальный заслон против жестокости, которую видит перед собой солдат, и всесторонней неопределенности боевых действий. Именно поэтому эмоции должны находиться в основании любой теории, претендующей на рассмотрение войны в том виде, как она разворачивается в реальности, а не только в воображении военного стратега на чертежной доске. Таким образом, отмечает Клаузевиц в других своих работах, «храбрость отчаяния является таким же предметом военных расчетов, как и любой иной фактор», а «всякий, кто не желает заниматься расчетами в этих сферах, никогда не станет хорошим полководцем»163.

Учитывая выдающуюся роль психологических и эмоциональных аспектов войны в теориях того времени, возникает вопрос: возможно ли тренировать соответствующие навыки при помощи символических средств вдали от поля боя, в безопасных условиях учебного класса? Клаузевиц, судя по всему, с опаской относился к военным играм, поскольку они концентрировались в основном на материальных, а не моральных ресурсах войны164. Как и его современники, генерал Герхард фон Шарнхорст и военный теоретик Отто Август Рюле фон Лилиенштерн, Клаузевиц верил в силу печатного слова. Исторические сочинения или художественная литература, утверждал он, предоставляют нечто вроде имитации опыта и «все делают ясным»165, поэтому способны подготовить психологическое состояние солдата и привить ему иммунитет против опасностей и жестоких впечатлений реальной войны.

Однако по меньшей мере два современника Клаузевица среди разработчиков военных игр утверждали, что последние имеют схожую функцию. Важной фигурой в этом отношении является уже упоминавшийся Иоганн Фердинанд Опиц, поскольку именно он первым сделал контингентность центральным аспектом военной игры. Опиц ввел в свою игру кости, что позволило проводить подготовку офицеров в эпистемической среде, которая в сравнении со всеми предыдущими играми была гораздо ближе к реальной боевой обстановке в части доступной командирам информации166. Но эта же особенность игры Опица позволяла отрабатывать ту вторую разновидность мужества, которую Клаузевиц в дальнейшем опишет в своем трактате «О войне», – мужество действовать в эпистемической среде, для которой характерна нехватка знаний о ситуации. Австрийский офицер, который хвалил игру Опица за то, что ее игровое поле имитировало реальную местность, отмечал и то обстоятельство, что в этой игре нельзя все время полагаться на собственные знания, опыт и бесстрашие (Unerschrockenheit). Случайные события игры постоянно нарушали планы и маневры, которые пытались осуществить на доске ее участники167. Идея сделать страх и бесстрашие частью игры была настолько новаторской, что тот же офицер счел необходимым дать следующее пояснение:

Слово «бесстрашие» не должно удивлять. Оно также необходимо в нашей игре, ведь каждый ее участник честолюбив и стремится к наилучшему для себя результату. Однако для осуществления своих планов он должен напрячь все свои умственные силы до предела, но даже в этом случае, несмотря на все свое благоразумие, он не может быть уверен, что достигнет цели. Вот почему в таких случаях ему приходится подвергать свои фигуры различным опасностям и даже смело идти им навстречу168.

Имитация случайности и опасности сначала порождает страх, с которым участники в процессе игры учатся справляться и обращать его в бесстрашие. Для офицера игра выступает в качестве обезболивающего средства, дает эмоциональную прививку посредством регулярного виртуального воздействия на эмоции. В противном же случае эти эмоции, по выражению Клаузевица, кого угодно лишат «способности принимать мгновенные решения»169.

Аретин в своем «Стратегононе» утверждал, что игра не только делает наглядными правила и принципы военного искусства, развивает способность командира предсказывать маневры в предстоящих войнах и помогает читать военные карты. Она также отрабатывает эмоциональную реакцию командира на сражение: «Это поможет его дальнейшему обучению такому необходимому для солдата качеству, как хладнокровие, ведь в пылу игры, особенно когда случается неожиданная потеря, сохранять хладнокровие непросто»170. Двумерное игровое поле, по мнению Аретина, одновременно выступает и катализатором эмоций, и способом удержания ровного эмоционального состояния: игра подогревает эмоции, чтобы затем их охладить.

Таким образом, хладнокровие, бесстрашие и отвага – желанные цели военной подготовки – возникают в качестве эффектов технологии, которая разворачивается на двумерной плоскости в виде динамичного мира, воздействующего на эмоциональный аппарат участников игры. В этом отношении функция военных игр одновременно напоминает анализ взаимосвязи между художественной литературой и эмоциями в «Поэтике» Аристотеля и отступает от него. Знаменитый постулат эстетической теории Аристотеля гласит, что трагедия, вызывая страх и сострадание, приводит к катарсису – очищению от этих эмоций171. Военная игра оказывает на ее участника аналогичное воздействие, но в то же время выступает инструментом обучения эмоциональной нечувствительности, которая в будущем не допустит возникновения страха в реальной боевой обстановке. Военная игра представляет собой технологию, позволяющую сдерживать бурные чувства и снижать их интенсивность: страх гасится, а разгоряченные эмоции охлаждаются.

Несмотря на то что первые военные игры были призваны воздействовать на когнитивный и эмоциональный аппарат отдельных игроков, их также можно было использовать для формирования коллективных эмоциональных связей. Именно эта функция приобрела особую значимость после Наполеоновских войн, когда ощущение единства и общей цели, которое некогда испытывали солдаты в бою, стало угасать. Прусский офицер Франц фон Цихлински в своей работе по истории 24‑го пехотного полка так описывал эмоциональное состояние этого подразделения после войны:

Пламя боевого воодушевления иссякло. Можно ли будет в мирное время подогревать готовность солдат к выполнению задач таким образом, чтобы осознание этих задач объединяло их в единое духовное целое? Удастся ли нам привить офицерам, в чьих руках находится дальнейшее преобразование и наполнение энергией военной профессии, столь высокое мнение о своем призвании, что оно сможет породить ощущение родства сердец?172

В целях улучшения эмоционального климата в полку старшие офицеры решили использовать военную игру Рейсвица – точнее, ее прототип, разработанный Рейсвицем-старшим. Тем самым они превратили игру в механизм воспоминаний, в технологию оживления былых коллективных эмоций. Военная игра должна была не успокаивать эмоции, а, наоборот, производить их, причем как можно более интенсивно. Однако в этом случае технология производства эмоций дала удручающий сбой. Молодым офицерам мешали сложность правил игры Рейсвица и плохой инструктаж от вышестоящих командиров, поэтому игра быстро им наскучила. Она не давала возможности легко погрузиться в имитацию мира войны, поэтому вместо единства эмоционального сообщества порождала лишь отсутствие интереса, и военные в конечном итоге отставили ее в сторону173.

Это описание, демонстрирующее отнюдь не положительную оценку военных игр174, позволяет сделать вывод, что на рубеже XVIII–XIX веков военные двигались путем проб и ошибок в своих первых попытках имитировать человеческую сенсорику и эмоции. Карты и игры выступали