Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 137

княжеской власти, князья предоставлялись уже только из Рюриковичей, а на центр, как и на вновь завоеванные Владимиром и стратегически важные в тот момент окраинные земли распространялась власть и право полного сбора дани непосредственно великого князя. Для закрепления «домениальных» территорий и создается «градская» система. «Грады» ставятся по периметру «Росии» (по Стугне, Трубежу, Остру, нижней Десне), возможно, в Среднем Подесенье, разделявшем северян, вятичей, радимичей и кривичей, и на вновь создаваемой степной границе на Левобережье. Налицо внешняя аналогия с подобными же явлениями, имевшими место при создании «классических» дружинных государств: Чехии — раньше Руси, Польши и лишь отчасти «дружинной» Венгрии («кастелянская система») — позже ее. Функции градов — размещение части дружины, ее кормление, контроль и управление прикрепленными к граду землями, сбор с них налогов, предоставление «убежища» верховному правителю во время его объездов страны и выполнения в это время судебных обязанностей (Галл Аноним, 1996. С. 338, 341 и др.; «Великая хроника»… 1987. С. 67; Козьма Пражский, 1962. С. 88; Тржештик, 1987; Жемличка, Марсина, 1991). Эти грады, особенно «пограничные», являлись одновременно и «сторожевыми крепостями». В первом (административно-фискальном) смысле эти славянские грады сближаются с датскими «королевскими крепостями» во время их «вторичного использования» в конце X в. (Лебедев, 19856).

Однако последние, как мы уже выяснили, в этой своей ипостаси имеют на Руси другой аналог: «погосты», «станы», отчасти предполагаемые «дружинные лагеря». Первоначальное же значение «града» — это резиденция князя либо центр властвования в целом, символ «волости», государства на своей территории («всташа град на град», по НПЛ. Л. 29 об.): «и прия власть и раздал грады мужем своим» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7). «Рускыя грады… по тем бо городом седяху великие князья под Олгом суще» (Там же. Л. 15 об.), «Вышгород град Вользин» (Там же. Л. 17). Имеют «грады» и «местные» княжества, в них сидят причастные к управлению «старейшины града» (Там же. Л. 15–16), как верно, вероятно, заметил И.Я. Фроянов, «занимавшиеся гражданскими делами» и отличавшиеся этим от «князей и их сподручников бояр, профилирующихся прежде всего в области военной» (Мавродин, Фроянов, 1974. С. 32). Таким образом, «грады» для IX–X вв. — это прежде всего административные центры на «своей» (в том числе, например, для древлян) территории, в отличие от «погостов» и «становищ», находившихся среди хотя и подчиненных, но особых, зачастую враждебных или только что покоренных потестарно-политических организмов. В последнем аспекте «погосты» близки франкским опорным пунктам на завоеванных саксонских землях, существовавших, как «погосты» Руси и «королевские крепости» Дании, лишь короткий период утверждения государственных порядков (Mrusek, 1965. Р. 9; Рыер, 1997. С. 225). С «погостами» их сближают и отделяют от «королевских крепостей», «лагерей викингов» небольшие (0,5 га) размеры укрепленной части (Рыер, 1997. С. 225).

Попытка синтеза (980 г.) и начало нивелировки на новых основах (988 г.) хронологически весьма близки, однако в тексте ПВЛ они разделены подробнейшим, с религиозно-философскими отступлениями, «Сказанием о крещении Руси». Возможно, это случайность — результат компоновки текста авторами ПВЛ. Однако вполне вероятен и иной вариант. Одним из факторов «выбора веры» является сознательное ознакомление и выбор опыта обустройства земель в разных моделях государственности. Само христианство в этом контексте также следует воспринимать как один из сознательно выбранных методов межэтнической интеграции и поднятия престижа центральной власти. Христианская религия также могла использоваться как катализатор сплочения рядов форсированными темпами (в силу экстренных обстоятельств — печенежской опасности) вновь создававшейся из разнородных элементов большой государственной дружины.

Механизмы оборонительных войн сыграли, вероятно, решающую роль в ускорении темпов унификации государства и нового, для новых целей, резкого увеличения его вооруженных сил. Применение же одного из самых сильнодействующих механизмов сакрального типа именно в преддверии возникновения необходимости организации стройной системы обороны выглядит достаточно неожиданно. Если исключить традиционную для подобного рода повествований летописную версию о чудесном исцелении Владимира в Корсуни (ПСРЛ. Т. 1. Л. 38–38 об.)[223], остается дальновидное и абсолютно «плановое», в духе продолжения реформ Ольги, мероприятие, состоявшее из тщательного отбора вер и связанных с ними моделей идеологического обеспечения власти, а затем решительное, с использованием всех средств и разных методов, приобщение своей правящей верхушки к наиболее ей подходящей и импонирующей вере. Косвенно об этом свидетельствует «последний аргумент» при «выборе веры» Владимиром — ссылка на прецедент с «мудрейшей из всех людей» Ольгой (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об.). Однако, возможно, этот шаг был вынужденным, и Владимир пошел на него под давлением каких-то неизвестных нам обстоятельств середины 80-х гг. X в., показавших неэффективность ранее задействованных «семейно-родовых» и языческо-сакральных механизмов консолидации страны, повышения престижа и монополии на власть великого князя — «кагана» Владимира. Термин «великий князь» применяется условно, так как в источниках для этого времени, в отличие от «кагана» и «архонта», он не фигурирует.

Вопрос о «крещении» Руси — отдельный, как и его историография. Здесь хотелось бы отделить необходимость использования сакрального механизма в трех аспектах:

1) этнокультурной и этнополитической консолидации государства;

2) поднятия престижа верховной власти, ритуально-идеологическое ее отделение от ближайшего окружения (рода, дружины) и, через их голову, мистическое сближение с «народом»;

3) внешнеполитического.

В каждом аспекте есть две стороны: осознание необходимости принятия общей религиозной идеологии и обрядности и выбор для этого именно православия (случайность или «предопределение»). Кроме того, важно помнить еще и то, что философские основы нового мировоззрения обычно воспринимаются позднее, чем его внешняя, ритуально-обрядовая сторона. Абсолютно наглядно это отражено в «Сказании», когда посланные десять мужей должны были изучить не суть той или иной веры, а «кто како служит Богу» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 36 об.). На обрядовую сторону делали упор и «Корсунские попы», отвращая Владимира от «латинского учения» (Там же. Л. 39 об.), а еще ранее — «греческие философы» в Киеве (Там же. Л. 28).

Первую сторону первого аспекта мы уже рассмотрели: вероятно, к середине 80-х гг. X в. для Владимира стал очевиден по каким-то причинам провал «языческой реформы» и необходимость принятия новой, одинаково «чужой» и дружинной, и «народной» субкультурам, религии. Отсюда и реальные, вероятно (записанные не только в ПВЛ), миссийные посольства от мусульманского (Булгар — Хорезм, по ал-Марвази) и католического мира.

Вторая сторона данного аспекта — необходимость избрания «чужой», но не «чуждой» для русско-славянского менталитета религии, которую с наибольшей легкостью могло бы воспринять население. Философская и мистико-догматическая стороны религии в этом аспекте играли абсолютно подчиненную роль по отношению к ритуальной. Отсюда и то, что Владимир и его окружение не удовлетворились изложением символов веры иностранными миссионерами-теологами, а отправили своих послов в эти страны изучить характер воздействия той или иной религии на массы верующих непосредственно в храмах, во время богослужения.

Во втором